Слова на гильзе - Олег Георгиевич Холщевников - Страница 14

как казалось, приобретением хлеба и сменой номеров, начало овладевать мной. «Главное – не паниковать. Вести себя как местный. Ехать спокойно. Все путем!»

Я осторожно вырулил из-за сарая обратно на улицу и медленно покатил вперед, вглубь вражеской деревни, стараясь не смотреть по сторонам и не думать о том, что моя «гениальная» маскировка может быть разоблачена первым же встречным ребенком. Хлеб на пассажирском сиденье казался единственным доказательством того, что этот кошмар вообще реален.

Надо спросить дорогу. Рискованно, но сидеть в этой мышеловке – еще рискованнее. Хотя бы в какую сторону двигаться. Я приметил небольшой, но ухоженный домик с палисадником. Во дворе копошилась пожилая женщина, полола грядки. Выглядела… нормально. Не злой. Бабульки… они везде бабульки. Может, сжалится над заблудившимся дураком?

Я припарковался чуть поодаль (снова заглушил двигатель с подозрительным хлопком), глубоко вдохнул и вышел. Ноги ватные, во рту пересохло. «Акцент, Вепрь, акцент! Или не надо? Блин…» – пытался продумать план я.

Подходя к калитке, я постарался проговорить как можно более мягко и почтительно:

– Добрый день? Извините… Не подскажете, как проехать… на восток? К родне?

Последнее добавил для убедительности, мысленно помолясь, чтобы не спросили подробностей.

Бабушка (она же баба Поля) подняла голову, прищурилась. Взгляд острый, как у сороки. Окинула меня с ног до головы, задержалась на ботах, на моей явно не новой, но военного образца куртке. Потом ее взгляд скользнул через забор к моей «Ладе». К тем самым номерам. Она покачала головой, и на ее морщинистом лице расплылась улыбка, полная такого живого, неподдельного веселья, что мне стало не по себе.

– Ой, сину! – голос был хрипловатый, но доброжелательный. – Добридень тоби, добридень! На восток? К родне? Та ти ж, голубе, зовсим не туды попав! Шо ты тут робыш?

– Я… я не… Я просто… Заблудился немножко… – сил на украинский «акцент» у меня уже не оставалось.

Из соседнего дома вышел мужчина. Лет семидесяти, сухой, подтянутый, в старой, но чистой телогрейке. Лицо изрезано глубокими морщинами, глаза – острые, как у орла, и совершенно недоброжелательные. Звали его Иван. Он молча подошел к забору, уперся руками в бока, окинул меня тем же пронзительным взглядом, что и его жена, но без тени улыбки. Его взгляд тоже задержался на моей куртке, на подозрительно чистой (по сравнению с местными) обуви, на моем явно некрестьянском виде. Потом он медленно перевел взгляд на мою машину, на те самые кривые номера. Его лицо не дрогнуло.

– Дурак. Як ты сюди вьехав? Наш КПП спав? Чи ти з луни звалився? – Он говорил на суржике, но каждое слово било точно в цель.

– Я… объезжал разбитый мост. Грунтовка… Думал, выеду… Ошибся… – Голос предательски дрожал. Этот дед видел меня насквозь.

Дед Иван, не сводя с меня глаз, помолчал пару секунд, которые показались вечностью. Потом тяжело вздохнул, и что-то в его взгляде смягчилось. Не доброта, нет. Скорее усталое презрение к моей глупости. Или понимание.

– Треба його выводиты. Сюды ще патруль ВСУ проиде – знимуть як миленького. Забрають. Чи прибьють. А нас… – он кивнул в сторону бабы Поли и себя. – Давай думати. Он почесал щетинистый подбородок. – Вилазь, хлопче. Иди сюды, за хату. Швидше.

Я напрягся: «За хату? Ловушка? Или… правда помочь собираются?» Сердце бешено колотилось. Выбора не было. Я послушно открыл калитку и прошел во двор, чувствуя, как взгляд деда Ивана буравит мне спину. Баба Поля кивнула мне ободряюще. В голове крутилось: «Неужели она совсем не боится? Или притворяется, а сама лишь ждёт момента?» За домом, в тени старой яблони, было тихо и относительно безопасно. Дед Иван пристально осмотрел меня еще раз.

– Куртка. Военная. Видно за километр. Зними. Зараз.

Я растерянно расстегнул куртку. Под ней – обычный темный свитер. Дед кивнул.

– Полю, принеси ото… пиджак мий старый. – Баба Поля скрылась в доме. – Машина… Номера. Ти шо, здурив? Це ж перше, що в очи кидаеться! Криви, як твий шлях, сюди! Швидше здирай их! Поки не побачив хто. Краще б без номерив йихав! Бильше шансив.

Снимать, удивился я? Но тогда вообще… В эту секунду я понял, что моя гениальная идея была раскрыта невооружённым старческим глазом. А я ещё радовался, идиот.

– Здирай! Гаечный ключ маеш? Був же, коли прикручував? Вилазь, швидше!

Дед Иван достал из кармана телогрейки обрывок бумаги и короткий карандаш. Начал быстро рисовать схему. Я кивал, стараясь запомнить каждый изгиб линии, каждую пометку. Мины… Патруль… Блоки… Свои… Не свои… Схема была скупой, но бесценной. Райская карта из ада. Баба Поля втолкнула мне в руки небольшой и плотный пакет.

– На, сину, щоб не зголоднив дорогою. Ишь, за продуктами йхав… та й не купив ничого, окрим хлиба.

В пакете я увидел кусок сала, еще одну буханку хлеба и банку домашних соленых огурцов.

– Ото сальце… сама засолила. И огирочки, – гордо произнесла женщина.

– Я… я не знаю, что сказать вам… Спасибо… Дякую… Велике дякую… – Мой голос дрожал, это была не просто еда, это был жест доброй воли, который я не мог понять.

Баба Поля кивнула и вдруг стала серьезной:

– Так, сыну. Хай щастить. Бог милостивый.

Я сжал в руке схему, прижал к груди пакет с салом и огурцами. Глянул на них: на бабу Полю с ее тревожной добротой, на деда Ивана с его вечной усталостью и резкостью. Они очень сильно рисковали. За меня. За дурака, который заблудился с кривыми номерами, который им совершенно чужой человек, фактически враг. Ком в горле мешал говорить.

– Я… я никому не скажу. Обещаю. Спасибо.

Я развернулся и почти побежал к машине, чувствуя их взгляды у себя за спиной. Не взгляды на врага. На юного дурака, попавшего в беду. От этого было и неловко, и в то же время тепло. А ещё стало безумно страшно за них.

Забравшись в машину, я завел двигатель, выключил фары (был еще день, но дед Иван велел не включать) и тронулся, свернув на ту самую грунтовку, которую он нарисовал. В зеркале мелькнули две фигуры у забора: пожилая женщина и суровый мужчина. Они смотрели мне вслед.

«Хай щастить», – эхом отозвалось в голове. Я вцепился в руль. Теперь надо было не подвести стариков и не угодить под пулю своих же. Адреналин сменился холодной, сосредоточенной решимостью. Впереди была «ничейка». И путь домой.

День клонится к вечеру. Дед Иван нарисовал мне не маршрут. Он нарисовал полосу препятствий для самоубийц. Проселок больше напоминал русло высохшей реки, усыпанное валунами и воронками от чего-то очень нехорошего. «Лада» скрипела, стонала и прыгала так, что зубы выбивало о руль. Я ехал без фар, как велел дед, и мир вокруг погружался в серо-синие сумерки. Каждый скрип моей тачки казался сиреной: «Вот он я, москаль-диверсант в пиджаке в