Сказ про Заказ - Михаил Александрович Тарковский - Страница 67

голый лоб с залысинами и мыском посередке, как остреют углы скул, и на крепком костяке лица всё резче проступают впавшие щеки. И глядя на это сильное и прекрасное человеческое существо, так одиноко и наизнос живущее, в жизни которого, казалось, всё сильнее накипает какой-то вопиющий недостаток, становилось невыносимо больно за него и казалось, с ним вот-вот произойдёт что-то страшное.

Можно только догадываться, что он испытывал, глядя на Витькину Катьку, на соседского сына, кстати, тоже Петьку, который не вылезал из отцовской лодки, которого отец таскал и по самоловы, и по сети, и который принимал в отцовских делах такое верное и старательное участие, что о большем счастье не приходилось и мечтать. И от одной мысли о том, что его собственный Петька, вместо того чтоб прижиматься к отцовской спине на трясущемся мотоциклетном сиденье, непонятно зачем живёт среди народа, «истребившего индейцев и изгадившего красивейший язык», каждый день безоглядно отдаляясь от того, что составляет смысл жизни отца, – от одной этой мысли можно давно было спиться, и спасала только работа охотника, требующая постоянной физической формы. Он переживал, что в своё время по бездумному прекраснодушию не вступил с Лерочкой в бюрократические препирательства, что согласился на развод и не отсудил Петьку и, продолжая погружаться в сердцевину самой русской жизни, мысленно был рядом с сыном, и казалось непонятным, как его душа выдерживает такую немыслимую растяжку.

Однажды к Володе приезжала его знакомая из Красноярска, какая-то шикарная девушка, пожелавшая пойти с ним на охоту. Володя сразу заявил, что это невозможно, и на её вопрос, какой же из этого всего теперь выход, сказал:

– Дизель-электроход «Матросов».

Ее прекрасные белые волосы были идеально причесаны и, переливаясь, лежали на воротнике приталенной шубки, когда она стояла на нижней палубе, улыбаясь ослепительной улыбкой и махая рукой, а он нёсся на лодке рядом, подняв согнутую в локте и сжатую в кулак руку. Такой улыбающейся он её и запомнил и только через год узнал, что все три дня до Красноярска она горько прорыдала в каюте третьего класса.

Володя показал мне цветные фотографии тех мест, и я, лишь догадываясь по ним и о том чувстве дали и о той какой-то животворной потрепанности всей обстановки, спрашивал, как же можно день и ночь терпеть рядом с собой такую красоту и не сходить с ума? Володя ответил: «Знаешь, вся эта красота – как забортная вода. Когда прёшь на лодке и нужно, к примеру, спирт развести, никогда на ходу воды не зачерпнёшь – или кружку вырвет, или останется чуть на донышке. Только если остановиться. Там красота – как вода, мелькает рядом, а остановиться и зачерпнуть – некогда». И я подумал, что и в жизни так: живёшь, и столько, казалось бы, вокруг всего хорошего, а нет – не зачерпнёшь на ходу, а остановишься – догонит и так навалится пережитое, что и рад не будешь передышке. Я долго смотрел на фотографию: на ней была взрытая ветром металлически-синяя вода и каменистый берег с ослепительно-жёлтыми, освещёнными солнцем, лиственницами.

Примерно таким же ветреным и ясным днём на своей десятиметровой деревянной лодке перевозил Володя когда-то свои вещи из Туруханска в Глотиху. Лерочка с маленьким Петей тоже были здесь, правда, уже готовились к отъезду в Москву. В лодке громоздились ящики, моторы, бензопила, стол, нарта, и рядом сидела в шерстяном платке Лерочка и лежал в каком-то корыте спящий укутанный Петька, которого Володя прикрыл от брызг вихревским капотом. Я представлял себе бескрайнее полотно Енисея, наждачную зыбь ветерка, высокий, ровный, как наковальня, берег в щётке худосочного леса и сосредоточенного Володю, неподвижно сидящего за румпелем. Наверное, это был единственный момент, когда всё, что он имел в этой жизни, поместилось на нескольких зыбких метрах.

Сколько у меня было напарников по стройкам – одному Богу известно. В Подмосковье мы много работали с бичом Пронькой, которого мне сосватал Володя. Пронька всегда чётко знал, что, как и в каком порядке надо делать, и главным в его подходе был некий азарт, с каким он находил выходы из любой ситуации, что имело особенное значение при том небольшом выборе материалов и инструментов, которым мы обычно располагали. Он умел при огромном объёме работы как бы закрывать глаза и делать всё по очереди с бульдозерной поступательностью. Он не боялся потерять полдня на изготовление крепкого ящика для раствора, очень хорошо понимал всякие напряжения конструкций, обожал натягивание материала, однажды мы делали конёк, на две лежащие бок о бок длинные доски наложили полосу оцинкованного железа, и Пронька получил буквально физиологическое наслаждение, видя, как натянулось это железо, когда мы согнули конёк домиком и сшили гвоздями. Такое же плохо скрываемое торжество испытывал он, когда тяжеленная стропильная пара наконец-то садилась шипами в пазы застяжки, причём каждый раз радовался этому не как плоду своих рук, а как могучему и умному явлению природы.

Сам небольшой, сухонький, в майке, он оказывался совсем бледным какой-то синюшной бледностью, с мутно-синей татуировкой – год и голая, похожая на Еву с карикатуры, девка со змеей. Кисти его были огромные, тяжёлые, тёмные от загара, выше запястий загар кончался, и шли белые сухие руки, оплетённые выпуклыми, как провода, жилами. У него был полный железных зубов рот, добродушная улыбка, низкий покатый лоб и жидкие волосы. Зачесав их после бани, он напоминал прилизанную выдру. Сам он был из Шатуры, но всю жизнь проработал в Восточной Сибири, откуда приезжал в вечной надежде остаться, проходившей через два месяца, после чего он радостно уезжал обратно.

Баб он называл «кобылами» и «гребаными крокодилицами». Это могло касаться продавщицы в магазине, с которой у него были сложные ехидно-конфиденциальные отношения, или его вроде бы жившей в Ангарске дочери, которой он как-то послал деньги на ребёнка, а она купила себе на них огромную кровать с шишечками. («Ну не кобыла ли?»)

Василий Иваныч здорово сдал и последние годы в Грибанихе я большей частью работал с Коляном, тем самым голубоглазым мужиком, с которого когда-то так хотел написать портрет. Был Николай Вологодский, конёк называл «оплывиной», размечать сруб у него звалось «пятнить», а в споре упрямому собеседнику, не желающему соглашаться, он веско и громко говорил, сильно окая: «Тимо́фей, о́тступись». Плотник был он высочайшй квалификации, пазы у него имели идеально овальную форму, причём работал он одинаково хорошо и топором и прямым теслом. Вообще умел очень многое, не было такого вопроса мужицкой жизни, который бы он не знал, и если даже сам он не делал