Третий семестр: повесть - Александр Николаевич Житинский - Страница 1

К оглавлению

1

Александр Житинский

Третий семестр

Посвящается моим друзьям по районному студенческому строительному отряду

1. Голыми руками

Сейчас мы возьмем человека, знакомого нам до мелочей, и поместим его в необычные условия. Мы возьмем Петра Николаевича Верлухина, ассистента кафедры «физика твердого тела», русского, беспартийного, тридцати пяти лет, женатого, с двумя детьми, роста среднего — без особых примет человека. Должность ассистента он получил недавно. До этого Петр Николаевич был младшим научным сотрудником.

Куда мы поместим его — об этом и будет речь.

Как и каждому ассистенту, Верлухину полагался летом отпуск на два месяца — в июле и августе, И Петр Николаевич раздумывал, как бы получше им распорядиться.

Его душа просила чего-то нового. Хотелось уже тряхнуть стариной и броситься на поиски приключений куда-нибудь в Приполярный Урал с трехпудовым рюкзаком за плечами, но смущал именно вес рюкзака.

Хотелось смены жизненных впечатлений. Равномерное и однообразное существование Верлухина на кафедре привело к тому, что он перестал ощущать ход жизни. Даже смена времен года стала совершаться не по спирали, а по кругу, и окружающие Петра Николаевича лица словно застыли в некоем неопределенном возрасте — между тридцатью и пятьюдесятью, изученные до мельчайшей родинки, до каждого жеста и возгласа.

Он уже доехал до ассистента. Дальше ехать было практически некуда. Его поезд — поезд с его диссертацией — ушел лет восемь назад по его собственной вине. На нем можно было бы доехать до должности доцента. Теперь же дальнейшая жизнь выглядела ровной дорогой местного значения, без малейшего подъема. Семинары, экзамены, лекции, зачеты... Верлухин плыл по течению, находя в этом известное удовлетворение. Вот только равнодушие, наметившееся в последние годы, несколько смущало его, напоминая о том, что он начинает стариться.

И тут возник Сережа Чурсин.

Он появился в лаборатории в качестве студента. Шеф Петра Николаевича профессор Барсов взял Чурсина на дипломную работу, и Сережа стал регулярно приходить, возиться со своей установкой, вежливо улыбаться — одним словом, врастать. Это врастание обычно быстро заканчивалось стремительным выпуском и появлением нового дипломника на месте старого. С Сережей произошло иначе.

Задолго до защиты шеф стал поговаривать о том, что Чурсина надо оставить в лаборатории. Верлухин стал присматриваться к Сереже внимательнее. Чурсин не блистал, как говорится, но любую предложенную работу делал быстро и правильно. За помощью он ни к кому не обращался, Верлухина звал по имени-отчеству, был предупредителен и этой предупредительностью вызывал даже некоторое подозрение..

Когда шеф сказал, что твердо решил оставить Сережу при кафедре, Петр Николаевич, по праву старого ученика и любимца, спросил:

— А что, Сережа в самом деле такой ценный кадр?

— Ценный, — сказал шеф и посмотрел на Верлухина с какой-то, как тому показалось, грустью. — Кроме того, так нужно факультету.

Тогда Верлухин пропустил последние слова, потому что не совсем понял их, — куда более его заинтересовал печальный взгляд шефа. Расшифровывая его на досуге, Верлухин пришел к выводу, что Сережа призван заместить вакансию не только инженера, но и любимого ученика. В самом деле — двадцать три года, честолюбивые стремления, поезд еще не ушел, и шеф мог связывать с Сережей некоторые новые надежды. Кратковременная ревность кольнула Верлухина, но потом он решил, что все вполне логично и пора омолаживать лабораторию.

В конце марта, защитив дипломную работу и отгуляв отпуск, Сережа снова появился в лаборатории, но уже в должности инженера.

Шеф стал вводить его в новую задачу, рассчитанную года на три, обещая при этом диссертацию. В свое время через такие же разговоры прошел Петр Николаевич — и работа была новая, и три года были, а потом еще три года и еще энное количество лет. Не было только диссертации, но это совсем не вина шефа.

Повышенное внимание к Сереже было понятно, но совершенно не поддавались объяснению отлучки Чурсина с ведома и согласия шефа. Сережа часто являлся на работу к обеду, иногда отсутствовал весь день, и шеф будто не замечал этого, хотя обычно весьма ревностно следил за трудовой дисциплиной.

Вдобавок ко всему Сережу стали посещать необычайно деловые молодые люди с портфелями и папками. Они о чем-то перешептывались с ним либо просто выкладывали перед Сережей какие-то бумажки и молчаливо ожидали прочтения. Чурсин читал, коротко говорил:  «Все путем!» — и прятал бумажки в свой портфель. Портфель этот разрастался на глазах, Сережа таскал его с видимым усилием, а молодые люди все появлялись и снабжали его новыми бумажками.

Наконец Верлухин не выдержал и спросил:

— Сережа, что это у вас за деятельность?

— Стройотрядовские дела, — коротко объяснил Чурсин,

— Так стройотряд — это же летом?

— Летом рабочий период, а сейчас подготовительный.

— Ну, и каковы же ваши функции?

— Я главный инженер районного отряда, — сказал Сережа.

— Ого! — сказал Петр Николаевич. — Главный инженер! Это звучит.

И действительно, для Верлухина, который до тридцати четырех лет был младшим научным сотрудником — звание скромнейшее, с юношеским оттенком в слове «младший», это звучало. Главный инженер чего бы то ни было — это главный инженер! Петр Николаевич почувствовал прилив уважения к Сереже и уже с этих позиций приступил к выяснению деталей.

Стройотряды прошли мимо Верлухина, когда он был студентом. Вернее, он прошел мимо них, потому что в его времена они были не так распространены. Потом уже, став преподавателем, Верлухин замечал, что в сентябре в группах, где он вел занятия, появлялись юноши и девушки в зеленых застиранных куртках с эмблемами, затем к зиме куртки исчезали — это было как эпидемия; слышал он обрывки воспоминаний, видел трогательное братское единение стройотрядовцев, которое к зиме также несколько рассасывалось, но по сути ничего толком об организации и работе стройотрядов Верлухин не знал.

Чурсин же, наоборот, варился в этом соку с первого курса, имел послужной список в пять стройотрядов, где был последовательно бойцом, бригадиром, мастером и командиром линейного отряда, ездил в Коми, на Алтай и достиг районного штаба, куда, по словам Сережи, его запихали против воли, потому что он хотел снова ехать в Коми линейным командиром.

— Кто это запихал? — спросил Верлухин.

— Партбюро факультета,— сказал Сережа.

— А вы что — член партии?

— Да, — кивнул Чурсин.

— Ого! —

1