Поцелуй Снегурушки - Мария Тиамат - Страница 1

К оглавлению

1

Мария Тиамат

Поцелуй Снегурушки

© Мария Тиамат, 2026

© Оформление. ООО «Издательство АЗБУКА», 2026 «Махаон»®

* * *

На гулянья да хороводы

Лишь бы не снилось

Polnalyubvi

Невольница

Ягода

Чудовище

Ягода

Царевич

Мельница

Парфюмер

Green Apelsin

Наперекор Вселенной

Джоконда

Шей

Хелависа

Жатва

Мещера

Волей моею

Sacrothorn вместе с Мари Штайнер

Зимним хладом

Мещера

Омут

Деревня Ивана

Семья Ивана: отец Борис Горностай, мать, братья Терентий и Никифор, сестра Марьянка.

Знахарка Агафья

Клим Митрич – резчик по дереву и наставник Ивана

Офимья – жена Клима Митрича

Верба – дочь Клима Митрича и Офимьи

Пантелей – староста деревни

Лемеховы: старик Яхонт и его жена-старуха

Кузнец Потап

Евмений-охотник

Кузьма – ровесник Ивана

Деревня Аксиньи

Двор I: Прокофий, его сын Сыгней, жена Сыгнея Ульяша

Двор II: супруги Емельян и Марфа, их дочери Аксинья и Милица

Двор III: тетка Настасья, ее муж, дочь Праскуша и сыновья

Двор IV: вдова Глафира, ее дочь Ежена и сыновья Егорка и Никифор

Двор V: вдовец Пахом и его дочь Феодора

Двор VI: старик Василь, трое его сыновей и дочь Есеня

Двор VII: Феофан и его семья

Я жила во лжи —Ты меня прозрел;Как сумел, скажи?Ты меня коснись —Кровью поделись.Отведи домой:Я на смертный бойЗа тобой пойдуОтвести беду.

Пролог

Туман висел над болотом густой моросью, скрадывая очертания местности. Хилые, тянущиеся из трясины ели выплывали из него неясными тенями и тут же растворялись в небытии. Пару раз Иван чуть не остался без сапог, угодив по неосторожности в самую топь, но по большей части тут и там мелькали песчаные, поросшие осокой кочки, на которых нога стояла твердо. Дрожащее, едва пробивающееся сквозь плотную завесу солнце окрашивало пейзаж в пыльные, скучные цвета.

Тишина и безлюдье. За все то время, что длился путь – а он занял около часа, – в ушах Ивана даже не звенела мошкара. Ни разу не разразилась хриплым карканьем ворона, и эта охватившая мир немота казалась невероятной, будто дело происходило во сне. Впрочем, все, что творилось последние дни, напоминало сон – только сон кошмарный, неотступный. «Да где же эта Аксинья?» – недовольно подумал он про себя, и тут же в ответ на его мысли по правую руку замаячила деревушка. Обозначивший околицу колодец ощерился заплесневелым срубом[1], намекая, что тут давно никто не живет. Вздохнув, парень ускорил шаг.

Одно за другим выныривали из молочной дымки убогие строения: покосившиеся, потемневшие от сырости и времени бревенчатые стены, зияющие дырами крыши и проглядывающие сквозь прелую солому, точно скелет уродливого монстра, стропила. Тянуло гнильцой и речным илом. Без сомнений, селение заболотилось уже давно, поскольку даже и внятной тропки было не видать. Иван в недоумении постоял, рассматривая останки некогда цветущей деревушки. Здесь даже кошка жить не будет, не то что человек! Может, он пришел не туда?

Однако стоило ему все-таки ступить вглубь заброшенного селения, одна из ближайших изб – вытянутая, в четыре окна, и приземистая – вздрогнула, натужно затрещала, и из ее окон и дверей ринулись наружу десятки длинных рук и щупалец. Бледно-розовые, а местами даже сизые, как мертвечина, они струились, напоминая клубок змей.

Иван, даже в сказках не слышавший о подобной жути, подпрыгнул на месте, но страх не успел растечься по жилам: монстр окоченел. Хлопнули, моргая, ставни, исказился провал дверного проема, и Иван наконец сообразил, что внутри избы не скрывалось никакого чудовища. Само строение было живое и теперь уставилось на парня сразу четырьмя глазницами окон.

– Челове-е-ек… откель ты здесь? Как проник в чертоги духов? – недоверчиво проскрипело оно, и в его странном, таком же обезображенном, как и облик, голосе послышался испуг.

– Не твое дело, образина. – Подбоченившись для виду, Иван сдвинул шапку на затылок. – Я Аксинью ищу, не видал где? Меня за ней Плакальщица послала.

– Акси-и-инью? – переспросило чудище, точно сомневаясь, отвечать или нет. – Так я она и есть.

– Чудно́! – рассмеялся Иван. – Такому страшилищу и такое имя!

Чудовище почему-то вздохнуло – будто кузнечные мехи ухнули.

– Пошто кличет меня? – Печаль, прозвучавшая в его голосе, заставила Ивана устыдиться.

Тварь-то, пусть и уродлива, судя по всему, безобидна, а он от малодушия начал куражиться, нести невесть что. Разве таким его учили быть матушка да отец родной?

– Сам не знаю, – Иван примирительно развел руками. – Велела только, чтобы ты шла поживее, – добавил он, вспоминая, как долго старуха мяла да рассматривала срезанный с его головы клочок волос.

Иван поначалу оторопел, когда увидел, что Плакальщица взялась за ножницы, но та сердито втолковала, что таковы правила и нечего перечить, коли сам навязался на ее голову. Добыв желаемое, старуха недовольно уставилась на прядь, будто в ней была собрана сила молодца.

Иван тогда не выдержал, возмутился:

– Да сумею я по этим болотам пройти, вон какой крепкий! Чего ты, бабуль?

Плакальщица лишь смерила его неодобрительным взглядом, будто он стащил у нее крынку сливок. Но все-таки объяснила, где искать Аксинью…

– Ладно, пойдем, – смиренно пророкотала избушка. – Забирайся ко мне на охлупень[2], довезу.

Иван никак не мог понять, где в чреве этого чудовища рождаются слова. С виду вроде бы домина доминой, посеревшее дерево того и гляди рассыплется, что трухлявый пень, но вид поросших лишаем наличников неуловимо складывался в выражение лица. Интересно, если попробовать ему в брюхо забраться, там тоже будут полати, печь да лавки? Но спросить постеснялся.

Из темного оконного проема к Ивану протянулось одно из щупалец, предлагая помощь.

– А точно не сожрешь? – в последний момент осторожно уточнил парень.

– Кабы надо было, уж давно бы сожрала, – вздохнула изба.

Примерившись к полусгнившим бревнам, Иван ухватился за выщербины и полез наверх, подталкиваемый извивающимся отростком. Дерево было влажным и шершавым на ощупь – а он ожидал, что оно, возможно, теплое и дышит, как живой зверь. Хотя какой это зверь?

Уцепившись за водотечник, Иван подтянулся и оказался на покатой крыше. Быстро на четвереньках прополз по мшистому подстилку и оседлал конек.

– Готов! – крикнул он, крепко сжав деревяшку.

Изба пошатнулась и оглушительно затрещала. Просевший в топкую почву фундамент подымался, точно гигантский зверь выдергивал мощные лапищи из трясины. Хлипкий домишко ходил ходуном, раскачивался из стороны в сторону. Ивана замутило, и он стиснул зубы, еще пуще цепляясь за охлупень: не удержится – головы не сносить. Однако монстр, собравшись в гармошку, точно кот перед прыжком, вдруг распрямился и резво понесся, движениями напоминая гусеницу. Жесткая балка больно била по бедрам, но происходящее оставалось так чудно́ и невероятно, что Иван не обращал внимания на неудобства, вперившись взглядом в зыбкий горизонт. Влажный ветер бил в лицо, трепал волосы, и в оглушительной тишине громко чавкали проносящиеся по мшарам[3] щупальца. Монстр не боялся топей и мчал напролом. У Ивана только начали уставать руки, а избушка Плакальщицы уже вынырнула из вязкого тумана.

Небольшая, точно коробок, с крошечными наличниками и неприметным коньком в виде птицы, поднятая над водой четырьмя столбами, она возвышалась посреди кочек, поросших жидким кустарником. Клоки жемчужной дымки не спешили рассеиваться, создавая сизый полумрак. Ни огонька, ни мерцания невозможно было угадать за плотно завешенными оконцами… В тягостной тишине иного мира изба казалась

1