Сиамский код - Александр Леонидов - Страница 41

был слишком умён, чтобы упускать важный источник информации о далёком, очень нужном ему союзнике, и, кроме того, слишком умён, чтобы спрашивать интересующее его в лоб. Большую часть времени мы с ним проводили как туристы, осматривавшие достопримечательности Бангкока из правительственного блиндированного авто, и болтали о пустяках, словно бы прощупывая глубину и остроту ума друг у друга.

При этом сиамский фюрер был невероятен на поворот, видимо, стремясь раскрыть душу собеседника, как створку раковины, мгновенно и ошеломляюще меняя темы разговора.

– А вы знаете, что наша страна – родина всех известных в мире пород кур? – как-то вдруг спросил он меня.

– Да, джунглевые или банкивские куры, полуфазаны-полукуропатки, служат человечеству более шести тысяч лет…

Диктатор взглянул на меня с нескрываемым изумлением:

– Поистине не солгали, вас аттестуя, Фан Кло, те, кто говорили о вашем блестящем и разностороннем образовании!

– Образование у меня довольно среднее, да и способности тоже, – самокритично смутился я. – Просто я учился в Петербурге, понимаете? В Петербурге, а это кое-что значит! Некоторые простейшие азы – вроде того, где и когда одомашнили курицу, там знают все…

– Неужели прямо все?

– Сейчас, может быть, уже и нет… – пошёл я на попятный. – Война, смута, разные потрясения… Увы, господин луанг, я давно там не был, как там сейчас – точно не скажу…

– Человек самонадеянно думает, что это он лишил курицу полёта, – философствовал отец нации с чисто-восточной нравоучительностью, – и, как и в большинстве случаев гордыни своей, ошибается.

– Да?!

– Дикие куры летают не выше домашних. Предел их крыла – подкинуть дикую курицу на нижние ветви деревьев…

– Кто бы мог подумать?! – покачал я головой, играя в почтительное изумление.

– На монетах древних царств, – снова похвастался мне сиамский фюрер, – наших курочек чеканили в 16 эпохах! Мы не знаем имён царей, которые выпускали эти монеты, но самих курочек легко узнаём. Цари давно умерли, а куры – живы и по сей день, чего им сделается!

– Да, – дипломатично склонил я голову в знак согласия. – Отсутствие индивидуальности иной раз предстаёт как дарование бессмертия. Удивительно!

Я начинал догадываться о причинах особого внимания сиамского фюрера ко мне: он явно переоценил мою неформальную связь с германским его коллегой, как это часто бывает с неформальными связями, обрастающими слухами и домыслами. Обращаясь ко мне, он воображал, что разговаривает с Гитлером, и, стремясь меня понять, полагал, что Гитлера тем самым поймёт.

– Вот ведь что такое судьба… – задумчиво говорил мне Пибул. – Вы, наверное, слышали, барон, как во время мировой войны я проходил стажировку в артиллерийских частях во Франции? И что интересно: как раз в тех местах, где воевал ефрейтором ваш фюрер! Не исключено, что когда его контузило – это сделал снаряд, направленный именно моей рукой… Надеюсь, что это не так. А если это так – надеюсь, что он не обижается. Как вы полагаете?

– Думаю, нисколько не обижается! – об этом я мог говорить с изрядной долей уверенности. – Фюрер женат на Германии. У него нет времени или желания сводить личные счёты. Только деловая целесообразность!

Мы с Аней календарно попали в то, что в Сиаме называется «зимой» и никакой зимой для европейца назваться не может. Потому что душно было, как в парилке, и не то что снега – сквозняка нигде не уловить! «Зимой» Сиам традиционно, вдобавок к извечным туманам с болот, наполняется едким дымом, потому что крестьяне выжигают старые поля от всего, что на них осталось, от засохшего бурьяна. Этот средневековый способ очистки сельских угодий ежегоден, как неумолимый рок, и вся страна на пару недель погружается в щекочущие нос запахи гари.

– В прошлом году, – пожаловался мне Пибул, – в Бангкоке закрывали школы из-за задымлённости от горящих на полях остатков тростника и рисовой соломы.

– Но это же варварство, почему бы не запретить? – наивно поинтересовался я, чихая от дыма.

– Запрещал! И до меня пытались запрещать! – безнадёжно махнул рукой вождь, поджимая губы в обиде на жизнь за отказ дать всемогущество. – И я вот теперь запрещаю, но пока безрезультатно…

И всем своим видом показал, как он недоволен темнотой позорящих нацию, мелочно-меркантильных и узколобых низших слоёв населения.

Я давно заметил, что люди, клянущиеся в верности нации, – необходимым приложением всегда ненавидят народ. И причина тут очень проста: живой, обычный народ никогда не дотягивает до того оперного и канонического образа нации, который живёт в голове у националистов. Народу пытаются придать иконописное выражение лика – а в живой жизни всё равно получается гримасничающая мордашка… Националистов эти бытовые гримасы вместо величественной каменноликости очень ранят…

* * *

Тропик Рака – не шутки! Звучит, может быть, и красиво, если читаешь это в иллюстрированном «Брокгаузе», вкупе с Ефроном, на диване в средней полосе Отечества нашего. Но жить там – не ксилографии рассматривать!

В Сиаме всего три времени года. Зимы нет, и все эти сезоны – оттенки лета. Очень жаркого лета, дождливого или посуше.

Джунгли, по которым мне довелось водить кавалерию в её «последний бой» (но не в трагичном, смертельном, а просто в историческом смысле, ибо время кавалерии иссякло), – это мясистая зелень всех оттенков, от нежно-салатного до ядовито-изумрудного. Причём вся эта палитра, с вкраплением коричневого, сразу бросалась в глаза, и била в них, била до синяков…

В этих джунглях замысловато-огромные листья складывались на манер суповых тарелок, или даже широкогорлых кувшинов, собирали в себе воду, вода была полна икрой древесных лягушек, из числа тех, что никогда в жизни не ступают на землю.

С дерева на дерево перелетали склизкие хладнокровные гады, используя складки кожи, перепонки на лапах, они превратились в фантасмагорию замены птиц, какая не приснится и в самом страшном кошмаре…

Тот, кто видел неоглядные сибирские топи, может представить себе сиамские непроходимые и бесконечные болота: это как если бы обские трясины поставить на газовую конфорку и разогревать много часов на сильном огне, когда в итоге ты ощутишь себя мухой посреди тарелки горячего и очень жирного, наваристого супа…

Достаточно один раз увидеть, чтобы потом в снах вспоминать всю жизнь, как восстают перед тобой утопленниками из вод головокружительно-кривляющиеся, словно бы специально наломанные под разными углами каким-то безумным художником-футуристом, до ряби в глазах извилистые деревья в зелёной, пышной, лохмато обвисающей и ворсистой бахроме тропических мхов. Они задумчиво и вечно склоняются над стоячими, гниловатыми, удушливо-парны́ми, курящими тропическими миазмами, дымчато-неправдоподобными заводями.

Воды эти, сочетавшие самые экзотичные благоухания с самой обыденной вонью разложения, отдававшие одновременно и богатейшей оранжереей князей Урусовых, и канализационными стоками, кишели разнообразной, но отвратительной жизнью самых низменных форм, обилием