Шпионский крючок - Лен Дейтон - Страница 14

я с тобой разговор в этой комнате о Приттимене, ты бы тут же сменил тему и заговорил о Фрэнке Харрингтоне или о деле Бизета. Не стоит обижаться, старина, но это сущая правда. Подумай, и ты согласишься.

— Не сомневаюсь, что ты прав, Дики.

— Ты должен постараться сконцентрироваться на своих непосредственных проблемах. Ты когда-нибудь занимался йогой? — Дики отодвинул в сторону бумаги, о которых я думал, что он их прочтет.

— Нет, Дики, — признался я.

— В свое время мне довелось вплотную заниматься ею. — Он провел пальцем по листу сверху донизу, словно таким образом усваивал его содержание. — Тренировка мозга: помогает усиливать концентрацию внимания.

— Я тоже займусь, — пообещал я, вытягивая у него из-под руки подписанные бумаги, которые Дики решил не читать, и складывая их в папку.

Когда я встал, Дики, снова не отрывая взгляда от ковра, сказал:

— Умерла кузина моей матери и оставила мне большую львиную шкуру. Вот я и прикидываю, не разложить ли ее здесь.

— Смотреться будет неплохо, — согласился я, оглядывая антикварную мебель и фотографии в рамках на стене за его спиной.

— Дома она лежит в гостиной, но кое-кто из моих приятелей осуждает меня за то, что я потворствую уничтожению диких животных и тому подобное.

— Пусть тебя это не волнует, Дики, — сказал я. — Просто они завидуют.

— Вот это я и втолковываю Дафни, — сказал он. — Да кроме того, зверюга давно мертва. Не могу же я вернуть льва к жизни, верно?

Глава 5

Многие штатские всю жизнь в глубине души лелеют пристрастие к армии. Некоторых очаровывает зрелище мундиров, фанфар и стягов; других откровенно привлекают размеренный распорядок армейской жизни, четко отдаваемые приказы, которые надо исполнять не раздумывая, за что у тебя на столе каждый день будет горячая похлебка. Кое-кому армия представляется в виде вызова, с которым им никогда не приходится сталкиваться в обыденной жизни; другим — тесным мужским союзом, помогающим укрыться от реальности.

Какой из перечисленных аспектов солдатской жизни казался наиболее привлекательным Фрэнку Харрингтону, — или были какие-то совершенно иные, — я так никогда и не смог уяснить. Но Фрэнк не обретается в своем офисе или ухоженном поместье в Грюневальде, которое полагалось берлинскому резиденту, — я знал, что найду его в каком-нибудь блиндаже, где в окружении грязных, измазанных пороховой копотью офицеров он будет предельно счастлив, давая указания, как им следует вести военные действия.

Облаченного в потертый армейский комбинезон с грязными пятнами на локтях и коленях, его доставила в Грюневальд большая армейская машина.

— Извините меня, Бога ради, Фрэнк, — сказал я ему.

— Да я всего лишь играл в солдатики, — со свойственной ему обезоруживающей откровенностью отозвался он. — А Дики сообщил, что это очень срочно. — Вид у него был такой, словно он готов тут же увлечь меня в кабинет.

— Ну, не настолько срочное, чтобы вы не могли переодеться и принять душ, — сказал я, вручая ему послание из Лондона.

Взяв конверт, он поднес его к уху, словно бы предполагая услышать исходящее от него рычание. Фрэнк ухмыльнулся. Иония — оба мы знали Дики.

— Отправляйся в гостиную и налей себе выпить, Бернард, — сказал он. — Если ты не сможешь найти то, что надо, позвони Тарранту. Ты, надеюсь, перекусишь со мной?

— Да. И с удовольствием, Фрэнк.

День, проведенный в армейском окружении, воодушевил его, он был в приподнятом настроении. Поднимаясь по лестнице, на середине он повернулся ко мне и сказал:

— Добро пожаловать домой, Бернард.

Харрингтон знал, как приятна мне будет такая встреча. Независимо от того, куда я направлялся и с какой целью, Берлин всегда для меня дом родной. В давние времена мой отец, — еще до того, как получил во владение поместье и приличное жалованье, — был тут резидентом, и с Берлином неизменно связаны самые счастливые воспоминания моего детства.

Минут через тридцать или чуть больше Фрэнк вернулся, облаченный в костюм, как он считал, для неофициальных приемов: старый твидовый пиджак в клеточку и фланелевые брюки, но накрахмаленная рубашка и полосатый галстук сделали бы честь любому званому обеду. И если на мне любое новое одеяние сразу же приобретало неприглядный вид, то на Фрэнке все было словно с иголочки, даже потасканный пиджак выглядел отутюженным. Манжеты выглядывали ровно на положенное расстояние, в нагрудном кармане красовался муаровый платочек, а туфли на заказ были отполированы до блеска. Он подошел к столику на колесиках и налил себе большой бокал плимутского джина с каплей лимонного сока.

— Как ты себя тут чувствуешь? — спросил он.

— Великолепно, Фрэнк, — ответил я.

— Не хочешь ли предварительно выпить?

— Я пытаюсь отделаться от воспоминаний, Фрэнк.

— Бутылки, должно быть, и в те годы стояли тут. — Взяв бутылку, из которой я налил себе, он с интересом присмотрелся к этикетке, а потом перевел взгляд на меня. — Вермут? Это на тебя не похоже, Бернард.

— Зато вкусно, — сказал я.

Он сел напротив. Боевая раскраска лица, свойственная страстным горнолыжникам в это время года: кожа опалена солнцем, вокруг глаз светлые круги от очков. Фрэнк кое-что понимал в хорошей жизни. О жене я его не спрашивал. Она проводит большую часть времени в Англии. Миссис Харрингтон никогда не любила Берлин, и ходили слухи, что супруги серьезно поссорились, когда он принял предложение остаться тут и после официальной отставки.

Он сообщил мне, что пробежал сообщение еще в ванной. Мы оба знали — оно грубо состряпано и представляет собой уклончивую попытку ничего не сказать. Фрэнк при мне снова бегло прочел письмо и бросил:

— Дики хочет, чтобы я кого-то отрядил на это дело?

— Ему стоило больших мук не сказать вам об этом, — уточнил я.

— Я постараюсь сделать все, что возможно, для этих бедняг, которые попали в беду, — сказал он. — Но мы в Берлине. И я не вижу тут никого, кто мог бы отправиться в этот чертов Франкфурт-на-Одере и как-то помочь им. — Он коснулся своих аккуратно подстриженных усиков. Они заметно поседели.

— В Лондоне не в восторге, что им приходится сидеть сложа руки, — сказал я.

— Неужто они считают, что мне это нравится? — осведомился Фрэнк. На долю мгновения выражение его лица и интонация дали понять, каким напряжением ему даются его обязанности. Я предподожил, что агенты все время попадают в беду, но Лондон заинтересовался данным происшествием лишь перехватив советское радиосообщение. — Армия уже знает об этой истории, — сказал Фрэнк. — И они были бы только рады приложить руку.

Я так перепугался, что пришлось стиснуть зубы, чтобы не заорать.

— Армия? — переспросил я, вцепившись в стакан с напитком и стараясь не выдать себя