Шпионская леска - Лен Дейтон - Страница 25

на стул. Очевидно, ему предстояло пробыть в кабинете Стоу довольно долго…

Облегченно вздохнув, я вышел в коридор. Назойливая муха последовала за мной, оставив в покое начальство.

С какой радостью вернулся я вечером в свой дом на Балаклава-роуд! Никогда прежде я не испытывал теплых чувств к этому тесному, неудобному пригородному домишке, но теперь, после жутких ночей в Крейцберге, он казался мне раем на земле. Мое неожиданное появление вчера вечером не было принято в расчет — именно сегодня меня ожидала торжественная встреча.

Дети написали яркий плакат: «Добро пожаловать домой, папочка!» — и повесили его над камином, в котором по поводу моего возвращения был разожжен огонь. Хоть я считал себя наполовину берлинцем, вид горящих углей неизменно ассоциировался у меня с чувством дома. Несравненная Глория приготовила замечательный ужин — ни один ресторан в округе не мог похвастаться кулинаром, равным ей. Глория принесла бутылку охлажденного шампанского, я уселся в глубокое кресло в детской и стал рассказывать детям, расположившимся на ковре, о своих приключениях в Берлине. Глория сказала им, что я ездил выполнять опасное задание. Отхлебнув глоток шампанского, я принялся сходу выдумывать головокружительные истории — о гангстерах, рэкетирах, драках, погонях, стрельбе… Порой я намеренно вплетал в повествование явные несуразицы, чтобы развеселить детей.

Как незаметно взрослеют дети, думал я, и как причудливо сочетаются в них серьезные идеи, почти взрослый юмор с совсем еще детским весельем… Они могли говорить о чем-то очень важном, высказывать вполне зрелые суждения о мире и вдруг — сломя голову мчаться вдогонку друг за другом, прыгать, валяться на полу, дурачиться, петь веселые песенки… Какое же это счастье — видеть, как растут твои дети! Что заставило Фиону отказаться от этого счастья? Может быть, она с детства привыкла считать, что семейный очаг — это нечто второстепенное? Я рос среди мальчишек из рабочей среды, где твердо знали: самое главное у человека — семья. Какие бы мотивы ни двигали Фионой, она все-таки предала нас — меня и детишек. Заставила нас расплачиваться за свой поступок. Имела ли она на это моральное право?

Запищал таймер, Глория — бедняжка, она едва держалась на ногах от усталости! — позвала нас в столовую, где был уже накрыт праздничный стол: белоснежная скатерть, хрустальные бокалы, тарелки китайского фарфора.

— Как тебе кажется, Бернард, еще одна бутылочка шампанского не повредит?

— Разумеется, не повредит.

Глория принесла вторую бутылку «Боллингера». Сперва мы съели замечательный мясной салат, потом — запеченного кальмара. На десерт Глория подала большущие печеные яблоки с медом и изюмом и огромное блюдо с заварным кремом… Салли аккуратно вынимала из яблок изюминки и складывала их по периметру своей тарелки — это было ее любимое занятие. Билли стал считать изюминки:

— Богач, бедняк, нищий, вор… — Это была детская считалка-гадалка. Билли очень хотелось, чтобы женихом Салли оказалась вор.

Глория — феминистка, оптимистка, к тому же ас в математике — не любила эту считалку, резонно полагая, что налицо явная дискриминация, ведь у девушки имелся всего один добрый шанс из четырех — богач…

Дети вступали на нейтральную территорию, лежавшую между страной детства и взрослой жизнью. Билли увлекался машинами и каллиграфией. Салли запоем читала Шекспира. За ужином она решила продекламировать свой любимый монолог Порции из «Юлия Цезаря». Встав из-за стола, она обратила свой взор к плюшевому мишке — лучшего кандидата на роль Брута в доме не нашлось — и патетически произнесла:

Скажи мне, Брут: быть может, по закону

Жене запрещено знать тайны мужа?[10]

— Дети уже совсем большие: им нравятся семейные праздники, — сказала Глория, когда Билли и Салли отправились в постель.

— Я никогда не забуду этот вечер, Глория, никогда.

Глория повернулась ко мне.

— Я люблю тебя, Бернард, — произнесла она дрожащим от волнения голосом, словно говорила эти слова впервые. — А теперь, пока я не села в кресло, скажи: хочешь еще чего-нибудь выпить или съесть? — добавила она, помедлив.

— Я тоже тебя люблю, Глория, — сказал я. Я никогда не говорил ей этого, меня останавливала разница в возрасте между нами. Теперь, после долгой разлуки, я уже не мог скрывать своих чувств. Произнеся эти слова, я испытал огромное облегчение. — Как тебе удается все это? Ты наш добрый гений. Что я могу для тебя сделать?

Глория грустно посмотрела мне в глаза и погладила меня по щеке. Казалось, она гладит не живого человека, а какую-то статую, драгоценную, но все-таки статую.

— Знаешь, Бернард, мне так хочется, чтобы ты когда-нибудь первый сказал, что любишь меня… А не в ответ на мои признания.

— Прости, дорогая… Скажи, а дети поблагодарили тебя за такой замечательный ужин?

— Конечно, поблагодарили. У тебя очень хорошие дети, Бернард.

— Нам так хорошо с тобой — и мне и детям.

— Всю еду я купила у Альфонсо, — призналась Глория, — за исключением печеных яблок. Их запекла сама. И еще заварной крем.

— Печеные яблоки были украшением стола. Ты подарила мне замечательный вечер.

— Подожди, Бернард, — лукаво улыбнулась Глория, — вечер еще не закончился.

— Правда?

Глория выключила свет. За окном светила луна, заливая своим ярким холодным сиянием садик. Было что-то неестественное в этом освещении. Я вообще не люблю лунный свет.

— Что с тобой? — спросила Глория.

— Ничего. Просто я очень рад, что вернулся домой.

Я смотрел на залитый лунным светом садик, а Глория нежно прижалась ко мне и прошептала:

— Не уезжай, Бернард. Слышишь? Никогда не уезжай. Обещай мне.

— Обещаю.

Сейчас было не время рассказывать о планах Дики Крайера и Геса Стоу. Глория улыбнулась: неужели она поверила, что я и в самом деле могу никуда не уезжать?

По правде говоря, мне было ужасно жаль, что я не смогу сдержать свое обещание. Не хотелось мне ехать в Вену, где-то в подсознании жило нехорошее предчувствие. Что такое Вена? По сути дела, маленький провинциальный городок, жители которого, вместо того чтобы расхаживать по базарам в поисках колбас и зелени, взяли за правило отправляться с важным видом в оперу и там