«Шел в комнату – попал в другую…». Статьи и заметки архивиста и комментатора - Ксения Андреевна Кумп - Страница 61

и фольклорные стилизации, связанные с гимназическим курсом словесности, – группу произведений на мотивы и сюжеты былинных текстов или подражания им. Подражанием былине об Илье Муромце является «Песня про Илейку да Добрынюшку, про братцев названных» (II, 441–449)– контаминация нескольких сюжетов былин об Илье Муромце с имитацией былинной просодии и лексики1040. Былинные сюжеты используются в стихотворениях «Святогор» (II, 321–323) и «Песнь о Будимире» (II, 378–381), однако они оба выдержаны в балладном жанре, хоть и имеют подзаголовок «былина». Несколько особняком от них стоит стихотворение «Михайло По́тык» (II, 463–466), где Мережковский использовал только имя героя и зачин былины, сюжет которой до неузнаваемости модифицирован, олитературен (с отсылкой на эпизод из «Сказки о царе Салтане» Пушкина) и перекодирован в эротический текст – о любви богатыря и лебеди, предваряющий нарратив известного позднего стихотворения Мережковского «Леда», источник которого имеет совсем другой культурный локус1041.

К этим же годам относится попытка создания первой повести в стихах под заглавием «Не в духе времени» с подзаголовком «Рассказ» (II, 620–626). Развитие любовного повествования и обращение от экзотических и исторических сюжетов к современной жизни в какой-то мере предвосхищает появление через десятилетие поэм «Смерть» и «Вера». Отметим, что героиню «рассказа» также зовут Вера, а знакомство возлюбленных происходит на Южном берегу Крыма, на фоне экзотической природы, что совпадает с сюжетной линией поэмы «Смерть». Однако мелодраматический и ходульный сюжет (любовь бедного художника и наложницы богатого князя, дуэль и убийство князя, смерть в нищете возлюбленной и самоубийство героя), вторичная эпигонская топика – все это, возможно, было причиной того, что текст остался в черновике.

И все-таки, несмотря на указанное сходство заглавий, тем и мотивов раннего и зрелого поэтического творчества, сам поэт не включал свои оригинальные ранние опусы ни в поэтические сборники1042, ни в итоговые собрания сочинений. Причина здесь, вероятно, заключалась в том, что они были подражательны и несамостоятельны не только с точки зрения поэтики, но и (что значительно важнее для Мережковского) идеологически. Раннее творчество было чуждо зрелому Мережковскому, так как в нем нашли отражение и наивная детская вера, зиждущаяся на религиозной ортодоксии и православной церковности, то есть вера, не прошедшая через «горнило сомнения», и казенно-патриотические настроения (здесь сказалось семейное воспитание). Мы имеем в виду такие стихотворения, как «Москва» (II, 241), «О Русь-страдалица, о наша мать святая…» (II, 302) и «Плач народа по Освободителе» (II, 495). В первом из них воссоздан православно-патриотический образ древней русской столицы. Два следующих связаны с покушениями на императора Александра II; в них проклинается «шайка злодейская» (народовольцы) и декларируется любовь к Освободителю «в груди народа». Откликом на убийство императора можно считать и стихотворение «Преступник» (II, 504–506). Сам поэт стыдился этих патриотических излияний: из литографированного собрания, подаренного Ф. Ф. Фидлеру, он вырвал страницы со стихотворением «О, Русь-страдалица…»1043, а против текста «Плача» в другой тетради имеется поздняя помета: «Мерзость. Как я мог написать?!!! Впрочем, мальчишка»1044.

Итак, в 1890‑е годы Мережковский недоумевал, как он мог написать верноподданнические стихотворения, а свои детские религиозные тексты уже в 1880‑е годы перерабатывал, осложняя мотивами мучительного сомнения. Понятно, что образ лирического героя поэмы «Старинные октавы» с чертами свободолюбивого бунтарства и мучительными религиозными сомнениями не тождественен реальному гимназисту, а несет на себе черты авторефлексии уже зрелого поэта1045. К анализу лежащей в основе этой поэмы идейной парадигмы мы вернемся при анализе поздней поэзии Мережковского.

И лишь в стихотворениях Мережковского-старшеклассника появляются темы и мотивы, которые можно отнести к арсеналу надсоновских. Это стихотворения, исполненные абстрактной и не вполне объяснимой скорбью, с жалобами на «постылую сердцу работу», «жгучую боль» в «изнывающем больном сердце», на обманутые надежды, «слезы горести немой», «сокровенные муки» («О тайне муки сокровенной…», «Наболело в душе, мрак и холод в уме…» – II, 636; II, 534).

В старших классах гимназии появляются стихи, выдержанные в лексическом оформлении гражданской поэзии:

Но пламенник святого упованья

Я высоко и смело подыму:

Он озарит живым лучом сознанья

Души моей томительную тьму!

(«Дарует Бог день радостный и ясный…», II, 539)

Это пока еще немногочисленный арсенал общих слов и устойчивых словосочетаний, отсылающих к народнической поэзии некрасовского образца: «бездна людского страданья» («На смерть Достоевского» – II, 474), «душа истерзана в борьбе» («Целебный сон – родник отрадный…» – II, 564) и следующие строки в стихотворении «Молод я <и> честен…»:

Отчего я в мире

Вижу столько муки,

Нищеты, порока

И тяжелой скуки.

(II, 543)

В поздних гимназических стихотворениях впервые появляется присущая этому изводу народнической поэзии тема жертвы, которая в определенной мере была значима и для стихотворений первого сборника Мережковского, см., напр., строки из стихотворения «Наш век»:

…И на поле ляжем бранном

С упованием живым,

Что потомки славой гордой

Воскресят наш честный труд

И по нашим трупам твердо

К счастью верному пойдут!..

(II, 529)

В условно «надсоновском» ключе написан довольно большой круг исповедальных стихотворений Мережковского-старшеклассника, в которых настойчиво звучит жажда дружбы и любви, темы, которые коррелируют с признаниями в произведениях Надсона, например, в стихотворениях «Я долго счастья ждал…», «Любви, одной любви! Как нищий подаянья…», «Друг мой, брат мой, усталый, страдающий брат…» и др. Мотив страстного поиска друга звучит во многих стихотворениях Мережковского (см. II, 478, 501, 508, 553). Мечтой о преображении жизни дружбой и любовью завершается стихотворение «О дух, в величии своем…»1046. По всей видимости, эти тексты выражали реальные настроения поэта1047, но тематически уже примыкали к поэзии «эпохи безвременья».

Мережковский начинает отсчет своего творчества с 1883 года: произведениями этого года открывается хронология первого сборника, который охватывает поэзию его студенческих лет. 5 августа 1883 года он был зачислен в Петербургский университет на историко-филологический факультет1048. О его университетской жизни известно немного. В черновом варианте автобиографии он дает ей резко негативную оценку:

Университет дал мне немногим больше, чем гимназия. Реакция 80‑х годов продолжалась. Среди профессоров – ни одной живой души: пустыня мертвая1049.

Это впечатление от профессоров и прослушанных лекций отразилось в первой главе поэмы «Вера» (строфы XXXIV–XXXVI). В частности, здесь нарисованы шаржированные портреты профессора М. И. Владиславлева (он назван «тупым» «метафизиком», примиряющим «учение церкви с Кантом»), а также профессора Ф. Ф. Соколова, читавшего курс по истории Древнего Востока «без образов, без лиц, ряды хронологических таблиц»1050.

У Владиславлева Мережковский слушал на первых двух курсах в качестве обязательных предметов лекции по психологии, логике1051 и по истории древней философии, а на старших – курс по новой философии. Несмотря на то что Владиславлев получил серьезное философское образование в Германии (учился у К. Фишера и Р. Лотце) и был, по сути дела, организатором университетского философского образования в России, читая обширный и совсем новый курс по философии Нового времени (Декарта, Бэкона, Спинозу, Лейбница, Локка, Юма, Канта, Фихте, Шеллинга, Гегеля, Шопенгауэра, Конта, Милля, Спенсера и др.1052), а также был первым переводчиком «Критики чистого разума» Канта (1867), – несмотря на все эти заслуги, в студенческих кругах он, мягко говоря, не был популярен. Он происходил из духовного звания и «воззрений был самых охранительных»1053. Будучи деканом филологического факультета в годы обучения Мережковского, Владиславлев требовал от студентов благонамеренности: «уважение к преданиям и заветам русской истории и к основам нашего политического быта»1054. Еще с 1860‑х годов за ним установилась репутация врага материализма1055

и позитивизма1056. Слова Мережковского о реакции 1880‑х годов прежде всего относились к этому профессору, который после покушения на Александра III (в марте 1887 года