Шеф с системой. Новый вызов - Тимофей Афаэль - Страница 8

видно всё, чем владел Рогволд, и это зрелище ему не надоедало.

Внизу, под скалой, лежала Великая бухта, где сходились воды трёх озёр. Лес мачт стоял в ней так густо, что по палубам, говорили, можно перейти бухту посуху. Галеры Марки, барки Озёрска, плоскодонки Заречья, купцы из дюжины земель — все они шли сюда, потому что больше идти было некуда. Все воды этого края стекались в его бухту, как деньги стекаются к тому, кто сидит на переправе.

Рогволд стоял у окна из дорогого гладкого стекла и слушал казначея.

— … по пушнине взяли за квартал одиннадцать тысяч гривен чистыми, — читал казначей с листа. Голос у него был спокойный. — Северный соболь идёт на Запад втрое против закупа. Мачтовую сосну берём по-старому, за бесценок, кругляком: у Меркулова после паводка долги, он сговорчив. Воск, мёд, пенька — всё по росписи, без перемен. Кричное железо скупили всё, что вывезли: наши кузнецы переделают в сталь, к осени продадим тем же северянам клинками. Втридорога, разумеется.

— Разумеется, — сказал Рогволд.

Он смотрел, как в бухту втягивается караван барж, осевших по самые борта. На них везли северный лес. Через год он вернётся на Север кораблями, бочками и мебелью, и Север заплатит за собственные сосны серебром, которого у Севера нет и которое тоже возит он, Рогволд.

Красивая система. Он строил её камень за камнем. Войной такого соседа как Север не возьмёшь. Война жжёт склады, топит корабли и портит покупателя. Торговля покупателя бережёт. Она просто забирает у него всё, оставляя ровно столько, чтобы он дожил до следующей ярмарки и снова привёз свой лес.

— Обратный поток, — продолжал казначей, перевернув лист. — Соль ушла на Север тремя караванами, цену держим тройную против нашего берега. Берут, куда денутся. Без соли у них к зиме сгниёт всё, что засолено не будет. Пшеница идёт ровно, столичная знать Севера без белого хлеба за стол не садится, спасибо ей за это. Вино церковное — по прежней росписи. Серебро в слитках отпускаем скупо, как велено: их Князю скоро дружину содержать нечем будет.

— Что по долгам?

— Растут, государь. — В голосе казначея прорезалось удовольствие мастера, у которого сходится баланс. — Казна Всеволода пустеет. Ратмиров должен нашим банкам столько, что проще его купить, чем рассчитать. Меркулов рядом. Ещё два-три года при нынешнем ходе, и…

— И Всеволод придёт ко мне сам, — закончил Рогволд. — Просить серебра на дружину. Под залог шахт и лесов.

Он отвернулся от окна. Кабинет у него был устроен под стать хозяину: ни оружия по стенам, ни охотничьих трофеев. Карты, весы для монет, счётные доски, полки с торговыми книгами. Единственной роскошью было стекло в окнах, но стекло Рогволд считал не роскошью, а вывеской. Пусть каждый посол, глядя сквозь него на бухту, понимает, с кем говорит.

— Без войны, — сказал он, садясь за стол. — Запомни это, Милован, и детям своим передай. Север нельзя завоевать. Там снег, там злые люди и длинные зимы, там сгорело три войска до нас. Север можно только купить. По частям, в рассрочку, его же руками. Мы заберём его за долги, и его бояре сами привезут нам ключи, потому что будут должны нам больше, чем своему Князю.

Казначей склонил голову с видом человека, слышавшего эту истину много раз и не уставшего от неё.

В дверь постучали. Вошёл Творимир, начальник Тайной канцелярии, сухой человек с лицом, которое не запоминалось. В руках он держал плоскую шкатулку.

— Государь. Кречетом из северной столицы. Личная печать посла Хрипунова.

Рогволд посмотрел на шкатулку.

Кречет — дорогая почта. Птицу гоняют, когда счёт идёт на дни. А Хрипунов не паникёр: он сидит на Севере восемь лет, он пережил там два неурожая и одну боярскую резню, и за восемь лет кречетом писал дважды. Оба раза новости стоили птицы.

— Оставьте меня оба, — сказал Рогволд.

Казначей с Творимиром вышли. Рогволд взял шкатулку, взвесил на ладони и сломал печать.

Внутри лежал лист, исписанный убористым шифром, и Рогволд начал читать, переводя с листа.

Первые строки он пробежал с недоумением. Перечитал.

«Турнир поваров». «Трактирщик из трущоб». «Жареная репа».

Рогволд отложил лист и некоторое время смотрел в окно, на лес мачт. Потом придвинул лист обратно.

Хрипунов не паникёр. Он не гоняет кречета ради репы. Значит, читать надо дальше и медленно.

Первый раз он пробежал донесение целиком, чтобы увидеть форму, а второй пошёл медленно, с пером в руке. Отец научил его этому нехитрому ремеслу. В любом донесении, говорил старик, половина — глина, а половина — руда, и дурак глотает всё подряд, зато хозяин сперва промывает.

Он промывал.

Глины хватало. Турнир, трибуны, жареная репа, шестилетний поварёнок, рыдающий заморский мастер — балаган, достойный ярмарочного зазывалы, а не посла. Рогволд отжимал эту воду и смотрел, что оседает на дне.

Оседало тревожное золото.

Трактирщик за полгода подмял торговлю целого города. Гильдия, державшая Вольный Град, разорена, её глава ползал к повару на поклон. А Демидов, старый Демидов из Гостиной сотни, вошёл с этим человеком в дело и строит совместную сеть. Рогволд отложил перо и посидел над этой строкой. Демидова он знал лично, уважал как противника и помнил его главное свойство: тот проверял партнёров и не входил в дело даже с князьями.

Дальше была Церковь, и звучало всё ещё хуже. Грамота Ктитора, покровительство самого Илариона. С этим высохшим стариком люди Рогволда пробовали работать. Потратили гору серебра, перепробовали всё, чем покупаются люди, и не купили даже дьякона. Иларион не продавался и, что неприятнее, не ошибался. Если такой человек зовёт трактирщика внучком, значит, старик разглядел что-то раньше всех, а разглядывать он умел.

Потом шёл Всеволод. Северный Князь пропадает на пять дней, возвращается полуживой, и первым его делом становятся милости повару: белая земля в вотчину, публичный отказ от притязаний при всём городе. И Большой Совет, первый за поколение, куда трактирщика зовут государевым человеком, отвечать за продовольствие всего Севера. Это место Рогволд перечитал трижды, и с каждым разом оно нравилось ему всё меньше.

Рогволд отложил лист и подошёл к окну.

Караван с лесом уже втянулся и швартовался у дальних причалов, крохотные фигурки бегали по палубам. Он смотрел на мачты и складывал прочитанное, строку к строке.

По отдельности каждая новость тянула на любопытную мелочь. Мало ли на свете ловких трактирщиков, мало ли причуд у князей после болезни. Но отец учил и этому. Он говорил, что мелочи не собираются в кучу сами, сынок. Если мелочи легли кучей — значит, кто-то их сложил.

Он вернулся к столу, отодвинул донесение и задумался над простым вопросом. На чём стоит Марка?

Ответ он