Сезон непрочитанных писем - Татьяна Ганская - Страница 37

Ни шагов за спиной, ни детского смеха, ни шума автомобилей. Только капли — бесконечно однообразные, терпеливые.

Она нажала на кнопку звонка. Подождала. Потом ещё раз. Пауза — длиннее, чем нужно. Щебет дверного звонка — и тишина. Больше ни звука. Дом тонул в тишине. Она прижалась ухом к двери, пытаясь уловить хотя бы намёк на движение — шаги, стук каблуков, лязг ключей. Но в доме царило безмолвие.

Марта уже хотела было уходить, как сбоку на дорожке вдоль домов появилась пожилая женщина с тележкой на колёсиках, из которой торчали коробки, пакеты и одинокий багет в бумажной обёртке. Женщина шла неспешно, немного шаркая и слегка переваливаясь из стороны в сторону, глядя под ноги, но заметив Марту, прищурилась и остановилась.

— Вы, случайно, не к Кристине? — спросила она, поднимая голову.

— Да… — Марта чуть растерялась. — Я приходила как-то, мы мельком говорили. Я хотела… поговорить.

Женщина понимающе кивнула, будто ожидала этого ответа.

— Так она в больнице сейчас, — произнесла она просто, как говорят о визите в библиотеку или парикмахерскую. — Я позавчера её видела, с собакой гуляла, а она выходила с сумкой. Сказала, что ложится, как обычно.

— Как… обычно?

— Ну, да. У неё хроническое, наверное, что-то. Я толком не знаю. Но она туда-сюда часто. Не впервой. Через пару недель вернётся, скорее всего. Не переживайте.

Марта молчала. Внутри что-то дрогнуло. Как будто по давно натянутой струне кто-то провёл рукой — и она отозвалась не звуком, а непрошеной дрожью внутри. Всё было не так, как она представляла. Её импульс — прийти, заговорить, попытаться понять — разбивался о непроницаемую стену чужой реальности. Она не имела права врываться в неё без приглашения. Но в то же время остановиться было невозможно.

Женщина тем временем продолжала:

— Вы лучше после праздников. Тогда и поговорите. Или позвоните…

И, бросив ещё один взгляд на Марту, в котором сквозило искреннее желание помочь и немного любопытства, старушка пошла дальше, шурша пакетами и колёсиками своей тележки.

Марта осталась стоять у двери ещё несколько минут. Казалось, что ноги приросли к мокрой плитке, а мыслей в голове стало вдвое больше, чем минуту назад. Всё, что она строила в воображении — возможный диалог, объяснение, реакцию Кристины — рассыпалось в прах. Но рассыпалось не от чьего-то отказа или враждебности, а от пустоты, от отсутствия даже самой возможности начать разговор. Больнее всего не дверь, закрытая перед носом, а та, которую не смогли даже приоткрыть.

Она отошла от крыльца, сделала пару шагов назад и посмотрела на окна. Света в них не было, только жалюзи, опущенные до конца, как ночная повязка на глазах у уставшего человека. Может быть, именно там, на подоконнике, Кристина читала вечером, может, смотрела в окно, когда шёл снег, или, возможно, листала какие-то письма. Марта почувствовала неловкость, почти как в детстве, когда заглядываешь в чужой огород и боишься, что тебя заметят.

Она не знала, что делать. Возвращаться домой — значило признать, что её движение в сторону правды натолкнулось на тупик. Оставаться здесь — бессмысленно. Ходить кругами — уже небезопасно: слякоть, скользко, да и взгляды соседей могут быть настороженными. Всё в этом моменте казалось неуместным: и её пальто, мокрое по краям, и зонт, забытый дома, и даже ожидание чуда, которому здесь не было места.

Но внутри Марты росло странное чувство: она должна была прийти. Пусть даже её никто не ждал. Пусть она не сказала ни слова. Пусть дверь осталась закрытой. Что-то важное всё равно произошло. Как будто её появление здесь стало тихим откликом на зов, который никто не произносил вслух.

Интуиция — этот странный компас, не подчиняющийся логике — вёл её уже не первый раз. Именно он заставил её не выбросить письма, не забыть, не спрятать от себя. Он же вёл в ту первую поездку на кладбище, и именно он, как маяк, продолжал светить, хотя берегов пока не было видно.

Марта достала бумажку с адресом. Начала писать: «Попробовать ещё раз — после праздников. Больница». Потом зачеркнула. Потом снова написала — уже одно слово: «Попробовать снова!». И оставила так, положив обратно в сумку.

Когда Марта вернулась домой, её словно окутал плотный невидимый туман. Не тот, что стелется по улицам поздней осенью, а внутренний, вязкий, как варенье, в котором переборщили с сахаром. Вещи она повесила на вешалку по инерции, хоть они были мокрыми и нуждались в сушке, ботинки сняла медленно, будто каждое движение требовало усилий. Дома было тепло и тихо, но уют, так тщательно создаваемый последнее время, казался сегодня искусственным — словно декорация, выстроенная для спектакля, где героиня забыла слова своей роли.

Она заварила любимый чай с лимоном, который всегда согревал. Но и он показался пресным. Марта устроилась в кресле, укуталась пледом, машинально взяла в руки одну из книг, оставшихся от бабушки. Перелистнула пару страниц. Буквы не складывались в смыслы. Она снова положила книгу, опустила голову на спинку кресла и закрыла глаза.

Внутри поселилась усталость, не телесная, а душевная — та, от которой хочется лечь на пол, закрыть глаза и просто молчать. Казалось бы, день прошёл напрасно. Но почему, же в сердце вместо разочарования — тихое ожидание?

Она не могла объяснить. Не могла рационализировать. Вся ситуация с Кристиной казалась абсурдной: две взрослые женщины, почти незнакомые, окружённые тенями прошлого, где каждая не до конца понимает, зачем держится за эту нить. И всё же Марта чувствовала, что это важно. Не потому, что надо. А потому, что не может иначе.

Порой мы идём не за ответами, а за самим движением. За попыткой. За правом знать. Или хотя бы — правом задать вопрос. Даже если он не будет услышан.

Она посмотрела в окно. Уличный фонарь освещал кружево инея на стекле. В его свете зимний город казался как из сказок Андерсена. И где-то в этом городе, за много-много остановок от неё, жила женщина, которая носила в себе кусочек той истории, которая не давала Марте покоя. Всё в ней сопротивлялось: «Оставь. Отпусти. Это не твоё». Но другая часть шептала: «Ты уже начала. Значит, не зря».

Марта взяла блокнот. Тот самый, где она обычно записывала свои планы, рецепты, мысли. И на чистом листе написала аккуратным почерком:

«После праздников — поговорить ещё раз».

Потом она погасила свет, легла в кровать и впервые за много дней уснула без тревожных снов.

* * *

Комната казалась тише, чем обычно. Даже тиканье старых часов на стене сегодня