Саван из Овчины. Том 1 - Роман Вехов - Страница 47

лежал без сознания, с неестественно вывернутой ногой, — этот вряд ли. Кость раздроблена, гангрена. Боюсь, придется резать.

— Резать так резать, — спокойно ответил Дмитрий. — Вы свое дело знаете.

— Знаю, знаю, — закивал немец. — Я, знаете ли, за эти годы столько рук и ног перепилил, что мог бы открыть анатомический театр. И материала для театра у нас, слава Богу, хватает. Ein Theater des Todes — Театр Смерти. Недурное название, не так ли?

Готлиб Иваныч хихикнул, весьма довольный своей мрачной остротой, и, повернувшись к молодому солдату, что лежал на соседних нарах, добавил:

— А этот вот, — он ткнул пальцем в бледного, трясущегося паренька с замотанной культей вместо левой руки, — этот всю ночь кричал: «Мама! Мамочка!» Так жалобно, так трогательно. Я ему говорю: «Ты, братец, маму-то не зови. Она далеко, не услышит. А вот Господа Бога позови — он, может, и услышит. Хотя, положа руку на сердце, вряд ли. У него тут, знаешь ли, столько просителей — очередь на небеса, как в булочную по воскресеньям».

Дмитрий нахмурился. Он понимал, что этот цинизм — защита, что Готлиб Иваныч по-своему заботится о раненых и делает для них все возможное. Но сейчас, глядя на этого трясущегося мальчишку с обрубком вместо руки, он не мог позволить фельдшеру продолжать в том же духе.

— Готлиб Иваныч, — произнес он негромко, — Я ценю ваш труд. Вы — отличный врач. Но если я еще раз услышу, что вы глумитесь над умирающими, я вам лично зубы пересчитаю. И не посмотрю, что вы немец и что у вас очки. Поняли?

Немец осекся, поправил очки и, чуть поклонившись, ответил уже без тени шутовства:

— Понял, ваше благородие. Виноват. Больше не повторится.

— Вот и славно, — кивнул Дмитрий. — А теперь дайте мне воды. Чистой. И тряпку.

Готлиб Иваныч поспешно исполнил приказание. Дмитрий взял жестяную кружку с водой и, обходя нары, начал свой обход. Он шел от одного раненого к другому, и его высокая фигура в бурой заштопанной черкеске, с шашкой на боку и папахой на рыжих волосах, казалась единственным островком спокойствия и уверенности в этом море страдания.

Вот молодой егерь, почти мальчик, с лихорадочным румянцем на щеках и запекшимися губами. Дмитрий присел рядом, приподнял его голову и поднес кружку к губам. Солдат жадно, захлебываясь, выпил воду и, упав обратно на солому, прошептал: «Спасибо, Батька…» Дмитрий молча кивнул и, отстегнув от пояса флягу с разбавленной водкой, влил несколько капель в кружку. Потом протянул солдату.

— На, допей. Это для крепости.

Рядом, на соседних нарах, лежал пожилой артиллерист — один из тех, что были приданы роте перед штурмом Дади-Юрта. Он был ранен в плечо осколком, и рана его, хоть и не смертельная, причиняла ему жестокую боль. Артиллерист лежал, стиснув зубы, и на его лбу выступили крупные капли пота. Дмитрий, ни слова не говоря, достал чистую тряпку, смочил ее водой и бережно отер лоб раненого.

— Терпи, брат, — сказал он. — Терпи. Боль — она как волна. Сейчас накатила — потом отступит. А ты держись. У тебя дома кто? Жена? Дети?

— Дочка… — прохрипел артиллерист. — Анечка…

— Вот ради нее и терпи. Ради Анечки. Ты нужен ей. Живой.

Артиллерист сглотнул и кивнул, и в его воспаленных глазах блеснули слезы — не от боли, а от благодарности. Дмитрий двинулся дальше. Он прошел мимо казака с рассеченным бедром — тому он просто крепко, по-мужски, пожал руку, и казак ответил таким же крепким пожатием. Прошел мимо гренадера с отрубленной рукой — тому он поправил сползшее одеяло и подложил под голову свернутую шинель. Прошел мимо умирающего егеря — тому он уже ничем не мог помочь, но на мгновение задержался, склонил голову и что-то прошептал — то ли молитву, то ли прощание. И наконец, в дальнем углу лазарета, на куче соломы, укрытый старой, прожженной шинелью, лежал Егор.

Дмитрий остановился. То, что он увидел, заставило его сердце сжаться в тугой, болезненный ком. Егор, всегда бывший крепким, ширококостным парнем, теперь казался собственной тенью. Лицо его, серое и изможденное, заострилось, обтянув скулы, а глаза, еще недавно смотревшие на мир с простодушным, наивным удивлением, глубоко запали и потускнели. Но самое страшное был его рот. Губы, потрескавшиеся и окровавленные, ввалились внутрь, и когда Егор попытался что-то сказать, Дмитрий увидел, что зубов у него больше нет. Ни одного. Цинга, пожиравшая его десны все эти дни, сделала свое черное дело. Десны превратились в сплошную, кровоточащую рану, и даже простое дыхание причиняло парню невыносимую боль.

— Ваше благородие… — прошепелявил Егор, и из его рта потекла розоватая слюна. — Это вы… А я уж думал, не придете…

— Пришел, — глухо ответил Дмитрий, опускаясь рядом на корточки. — Куда ж я денусь.

Капитан взял тряпку, смочил ее водой и бережно, стараясь не причинять боли, отер лоб Егора, его щеки, его искусанные в кровь губы. Потом поправил слипшиеся, мокрые от пота светлые волосы, что прилипли к вискам, убрал их со лба. Егор смотрел на него снизу вверх, и в его потухших глазах стояли слезы.

— Ваше благородие… — прошептал он, и голос его, лишенный зубов, звучал глухо и невнятно. — Я… я теперь урод… У меня зубов нету… Как же я теперь… Как же меня девки любить-то будут?

Дмитрий почувствовал, как у него самого перехватывает горло. Он вспомнил Егора там, у костра, когда тот, еще здоровый и веселый, смеялся над шутками Звонарева. Теперь от того Егора осталась только тень. Но капитан не подал виду. Он сглотнул, взял Егора за руку — горячую, сухую, дрожащую — и, глядя ему прямо в глаза, сказал твердо, веско, с уверенностью, что не допускает сомнений:

— Будут. Еще как будут. Я тебе, Гусев, так скажу. Зубы — не главное. Главное — сердце. А у тебя сердце — во! — Дмитрий ударил себя кулаком в грудь. — Ты вон, без зубов, без сил, а все равно шел. Не сдавался. Не ныл. Ты, брат, настоящий русский солдат. А за такого любая девка пойдет. И не посмотрит, что зубов нету. Потому что зубы — дело наживное. Вставим тебе зубы. В Москве есть такие лекари — такие зубы вставят, лучше прежних. Будешь еще щелкать орехи да улыбаться во весь рот.

Дмитрий говорил, и в его голосе звучала такая непоколебимая, отцовская уверенность, что Егор, сам того не желая, начал верить. Слезы все еще текли по его щекам, но в глазах, еще минуту назад полных отчаяния, зажегся слабый, робкий огонек надежды.

— Правда? — прошептал он. — Вставите?

— Правда, — кивнул