Саван из Овчины. Том 1 - Роман Вехов - Страница 42

и не апостол, но отец из тебя вышел бы добрый. Жаль, что своих детей у тебя нет.

Дмитрий промолчал. Что тут было говорить? Своих детей у него и вправду не было. Та жизнь, в которой могли быть дети, — жизнь с балами, гусарами, дуэлями — кончилась три года назад, и кончилась навсегда. А та, что была теперь, детей не предполагала. Она предполагала только смерть.

— Ладно, Тимофеич, — сказал Дмитрий, меняя тему. — Давай о деле. До Грозной осталось верст пятнадцать. Ежели выйдем сейчас, к вечеру будем на месте. Но на этом участке, говорят, пошаливают абреки. Так что идем в полной боевой готовности.

— Добре, — кивнул Лука. — Я своих вышлю вперед, пусть прощупают дорогу. И фланги прикроем. Не впервой.

Колонна выступила через час. Проводник Хасан, попрощавшись, ушел обратно в горы — его служба была окончена. Дальше дорога была известна: до Грозной вел наезженный тракт, по которому то и дело ходили обозы и курьерские тройки. Здесь уже не нужно было прорубаться сквозь заросли и переходить реки вброд — здесь была империя. Но расслабляться все равно не стоило: горцы, даже вытесненные в глухие ущелья, нет-нет да и устраивали налеты на коммуникации. В голове колонны, как всегда, ехал Дмитрий. Его рыжая кабардинка, отдохнувшая за ночь, шла бодро, и капитан, покачиваясь в седле, курил трубку и размышлял.

Размышлял об Айшат. О том, что будет с ней, когда они доберутся до Грозной. О том, кто возьмет на себя заботу о ней. О том, сможет ли она когда-нибудь простить — если не ему, то хотя бы миру — то, что с ней сделали. И еще он думал о том, что сказал Лука: «Отец из тебя вышел бы добрый».

Дмитрий усмехнулся про себя. Отец. Он, Волков-Апостол, — отец. Смешно. Отец для сотни измученных солдат — это да. Отец для случайно найденной в развалинах девочки — это, пожалуй, тоже. Но настоящий отец — с женой, с домом, с детьми, что бегут навстречу, когда он возвращается со службы, — это было не про него. Это было из какой-то другой, не случившейся жизни.

Дорога меж тем становилась все более оживленной. То и дело навстречу попадались обозы с провиантом, курьерские тройки, небольшие отряды пехоты, что шли к перевалам. Солдаты, завидев егерей, приветствовали их криками, махали шапками. Чувствовалось приближение большого гарнизона — со всеми его запахами, звуками и суетой. И вот, наконец, когда солнце уже начало клониться к закату, окрашивая снежные вершины в золотисто-розовые тона, из-за поворота показались стены крепости Грозная. Высокие, сложенные из дикого камня, с бойницами и сторожевыми башнями по углам, они выглядели внушительно и сурово. Над воротами развевалось полотнище русского военного флага, а на стенах и земляных валах виднелись фигуры часовых в шинелях и киверах.

Колонна прибавила шагу. Люди, измученные долгим переходом, предвкушали отдых, горячую пищу, крышу над головой. Даже раненые на повозках, казалось, повеселели, предчувствуя скорое избавление от тряски и холода. Дмитрий, въехав в ворота крепости, спешился и, передав рыжую кабардинку Юсуфу, направился к комендантскому дому. Ему предстояло отрапортовать о прибытии, сдать отчеты, получить дальнейшие распоряжения. Все это было рутиной, неизбежной и скучной, но необходимой.

Внутри же, за стенами, крепость Грозная представляла из себя скопление нескольких тысяч завшивевших, почерневших от копоти и солнца мужчин, что заполняли весь крепостной двор. Скрипели колеса сотен провиантских фур, ржали истощенные артиллерийские кони, у батальонных лазаретов стоял глухой матерный рев — фельдшера разгружали арбы с ранеными, у которых гангрена заживо съедала ноги. Казенная баня дымилась серым едким облаком, прожаривая сукно от гнид. И среди этой чужой, многоязычной, воняющей потом и дегтем толпы ширванцев, тенгинцев, драгунов, кавказских гренадер, егерей и казаков, Тимоша почувствовал себя песчинкой, брошенной в пасть прожорливому зверю.

Дмитрий уже подходил к крыльцу комендантского дома, когда услышал за спиной дробный топот копыт. Во двор крепости, разбрызгивая грязь и снег, влетел казачий разъезд. Впереди, на взмыленной кобыле, скакал молодой, лет двадцати пяти, хорунжий, с лихо закрученными усами и дерзким, самоуверенным лицом. Его черкеска была расшита серебром, а шашка висела на поясе так, словно он с ней родился. Хорунжий осадил лошадь у самых ступеней и, не слезая с седла, громко, на весь двор, обратился к стоявшим у входа офицерам:

— Где комендант? У меня срочная депеша от генерала Ермолова!

Дмитрий, уже взявшийся за дверную ручку, обернулся и окинул взглядом вновь прибывшего. Что-то в этом хорунжем показалось ему смутно знакомым — то ли посадка головы, то ли манера говорить, то ли этот уверенный и наглый прищур.

— Комендант у себя, — сухо ответил один из офицеров. — Но у него сейчас капитан Волков-Апостол с докладом. Подождите.

Хорунжий, услышав фамилию, резко повернулся и уставился на Дмитрия. Его глаза, темные и блестящие, расширились от изумления.

— Волков-Апостол? — переспросил он, и в его голосе прозвучала странная, почти детская радость. — Дмитрий Николаевич? Дядя Митя?!

Дмитрий замер. Его рука, лежавшая на дверной ручке, дрогнула. Он всмотрелся в лицо молодого казака — в эти темные глаза, в этот лихо закрученный ус, в этот упрямый подбородок. И вдруг, словно пелена спала с глаз, Дмитрий узнал его.

— Гришка? — прошептал он недоверчиво. — Григорий Гречишкин? Сынок Луки?

— Он самый! — хорунжий спрыгнул с седла и, забыв про субординацию, бросился к Дмитрию. — Дядька Митя! Вот так встреча! Да я ж вас сто лет не видел! С тех самых пор, как вы у батюшки в Моздоке гостили!

Григорий стиснул Дмитрия в объятиях, и капитан, опешив от такого напора, невольно улыбнулся.

— Ну, здравствуй, Григорий, — сказал он, отстраняясь и оглядывая молодого казака. — Вытянулся-то как. Усы вон уже, как у бати. И шашка на боку. Хорунжий, стало быть?

— Истинно так! — гордо ответил Григорий, вздернув подбородок. — Сотня моя сейчас на подходе. А батя где? Он же с вами должен быть?

— Здесь, — кивнул Дмитрий. — Во дворе, людей размещает. Иди, обрадуй старика. А я пока к коменданту.

Григорий, не дослушав, уже бежал через двор, крича во всю глотку: «Батя! Батя! Лука Тимофеич!» А Дмитрий, проводив его взглядом, покачал головой и вошел в комендантский дом. На душе у него было странно — тепло и грустно одновременно. Вот так, на войне, судьба сводит и разводит людей. И кто знает, встретятся ли они еще раз после этой случайной, нечаянной радости.

А во дворе крепости уже гремел зычный голос Луки Тимофеевича:

— Гришка! Сынок! Ядрен батон, да как же ты здесь?! А ну, дай обниму, чертяка!

И два казака — старый