Саван из Овчины. Том 1 - Роман Вехов - Страница 4

чувствуя, как пот, несмотря на мороз, градом катится по спине.

— Твою мать… — выдохнул кто-то из солдат рядом. — Опять «секрет» сняли…

Тимоша, пересилив себя, выглянул из-за дерева. И то, что он увидел на поляне, навсегда врезалось в его память.

Там, прямо на истоптанном снегу, лежало трое русских солдат. Они были из бокового охранения, те, кого посылают вперед и кто первыми принимают смерть. Их позы были неестественными, сломанными, словно у тряпичных кукол. Но самое страшное было не это. Даже с такого расстояния Тимоша видел страшные, зияющие раны на их шеях. Горло каждого из них было перерезано от уха до уха — глубоко, до самого позвоночника. Снег вокруг их голов пропитался черной, густой кровью, которая на морозе уже начала сворачиваться в темное, похожее на вишневый кисель, желе.

Чеченцы подобрались к ним бесшумно, в предрассветном тумане, как призраки. Сняли часовых кинжалами, не дав даже вскрикнуть. И теперь, судя по звукам, уходили к реке, отстреливаясь от наседавших егерей.

Желудок Тимоши сжался в тугой, ледяной ком. Он почувствовал, как к горлу поднимается волна тошноты, жгучей и неудержимой. Рекрут попытался сглотнуть, но спазм был сильнее. Его вывернуло тут же, на корни дуба, у которого он стоял на коленях. Желтая, кислая жижа брызнула на его собственные сапоги. Он давился и кашлял, из глаз брызнули слезы, а тело сотрясала крупная дрожь.

«Сгинешь ты там, Тимоша, сгинешь ни за грош…» — стучало в голове.

Капитан Волков-Апостол, не отрывая взгляда от кромки леса, где мелькали тени отступающих горцев, скосил глаза на блюющего новобранца. В его груди что-то болезненно сжалось. Он видел этот ужас тысячи раз. Видел, как седеют за одну ночь молодые поручики, как плачут, уткнувшись в гриву лошади, поседевшие ветераны. Этот мальчишка, Лебедев, сейчас переживал свое первое, самое страшное крещение. Крещение не водой и духом, а грязью, кровью и собственной рвотой.

Дмитрий мог бы сейчас гаркнуть на него, заставить подняться пинком. Так делали многие офицеры, выбивая страх страхом. Но вместо этого он, не оборачиваясь, протянул назад, в сторону Тимоши, свою кожаную флягу с разбавленным спиртом.

— На, глотни, — коротко бросил он хриплым голосом. — И утрись. Тошнит — блюй, но из строя не выходи. В бою не до сантиментов. Живым хочешь остаться — держись меня и делай, что говорю. Понял?

Тимоша, все еще сотрясаясь от спазмов, поднял мутные от слез глаза. Он увидел перед собой не лицо карателя и не волчий оскал. Он увидел усталую, обветренную руку, протягивающую ему флягу. Руку, на которой не дрожал ни один мускул. Руку, которая только что выхватила шашку, чтобы вести их в бой. И это спокойствие подействовало на него отрезвляюще. Словно якорь, брошенный в бушующем море его паники.

Тимоша схватил флягу трясущимися, изгрызенными до мяса пальцами, сделал жадный глоток. Обжигающая жидкость ободрала горло, но горячей волной разлилась по телу, на секунду заглушив дрожь. Он вытер рот рукавом шинели и, цепляясь за ружье, как за единственное спасение, поднялся на ноги.

Перестрелка стихала. Горцы ушли, растворились в лесу, как тени, оставив после себя только эхо выстрелов и три изуродованных трупа на залитой кровью поляне. Ротная цепь медленно, все еще держа ружья наизготовку, стягивалась к месту трагедии.

Дмитрий выпрямился во весь рост, убрал шашку в ножны и, достав из-за пояса трубку, неторопливо набил ее табаком. Пальцы его двигались четко и размеренно. Он знал, что сейчас на него смотрят все девяносто семь его человек. И они должны видеть не ужас, а скуку на его лице. Они должны верить, что смерть этих троих — лишь досадная, будничная оплошность.

— Унтер-офицер Звонарев! — окликнул он, раскуривая трубку. — Тела забрать. Обыскать, собрать бумаги, нательные кресты. Завернуть в их же шинели. Похороним на привале, когда отойдем от этого проклятого места. И выставить усиленные секреты. Если еще раз проспим этих головорезов, лично шкуру спущу!

Дмитрий говорил сухо, отрывисто, и от его тона мороз пробегал по коже. Но где-то в глубине души, куда он сам боялся заглядывать, снова ворочалась глухая, черная тоска. Он посмотрел на скрюченную фигуру солдата, которого уже заворачивали в его собственную, пропитанную кровью шинель. Этот солдат, чье имя он даже не сразу вспомнил, был из пополнения, прибывшего месяц назад. Веселый парень из-под Твери, все просился в застрельщики, мечтал о Георгиевском кресте. Теперь его мечты закончились здесь, в безымянной яме, без отпевания, под чужой кавказской землей.

Дмитрий выпустил струю дыма и перевел тяжелый взгляд на стоявшего неподалеку Тимошу. Парень стоял, судорожно вцепившись в ружье, и не мог отвести взгляда от мертвых тел. Его расширенные от ужаса зрачки бегали, а щеки ввалились, словно у покойника. Капитан подошел к нему и, положив тяжелую руку ему на плечо, сжал так, что тот поморщился от боли.

— Привыкай, сено, — произнес Дмитрий, и в его голосе на мгновение прорезалась отеческая интонация, которую он прятал за цинизмом. — Это война. Здесь каждый день похороны. Сегодня их, завтра — нас. Ты на их место пришел. И чтобы это место не стало твоим, учись быстро. Смотри на стариков, слушай Степанова, и молись своему Богу, если он тебя еще слышит.

Тимоша ничего не ответил. Он только медленно кивнул, чувствуя, как внутри него, вместо прежнего, наивного страха, рождается что-то новое. Что-то тяжелое, темное и одновременно дающее силы. Фанатичная, отчаянная вера в то, что этот рыжий капитан с мертвыми глазами и волчьими клыками знает путь через этот ад. И что только он, Батька Апостол, сможет вывести его отсюда живым.

Сзади, подгоняя отстающих солдат, уже хрипел Степанов. Рота сворачивала бивак. Впереди был долгий день марша, полный ледяной грязи, невыносимого холода и гнетущего, звенящего ожидания новой засады из чеченского леса. И Тимоша, вскинув на плечо тяжелое ружье, покорно поплелся в общем строю, стараясь не смотреть по сторонам, чтобы снова не увидеть то, от чего его опять вывернет наизнанку. Сегодня он впервые увидел смерть. И еще не знал, что это лишь первый круг того ада, который уготовила ему Кавказская война.

Глава 3. Волчья яма

Марш возобновился через час, когда короткий зимний день уже вступал в свои права. Солнце, белесое и равнодушное, висело низко над зазубренными вершинами гор, не давая тепла, а лишь заливая все вокруг мертвенным, молочным светом. Колонна егерей, растянувшаяся по узкой, разбитой дороге, больше походила на вереницу призраков, чем на боевое подразделение.

Тимоша брел в середине строя, механически переставляя ноги. Сапоги, которые ему по