Российские солдаты-мусульмане в германском плену в годы Первой мировой войны (1914–1920) - Искандер - Страница 31

большинстве случаев они будто предназначены для кратковременного использования (конечно, если письмо не пишется какой-либо личностью как бы в назидание потомкам). Письмо, как правило, пишется для ознакомления с той или иной жизненной ситуацией, адресат его получает, читает, и чаще всего оно теряет для него свою актуальность. Так что письма не сохраняются в виде какого-либо комплекса или собрания. Изучение солдатских писем, писем военнопленных Первой мировой войны — тема исключительно интересная, своеобразная, сложная, требующая значительных усилий по выявлению источников и высокой квалификации исследователя-источниковеда[343]. В данном случае мы, не претендуя на глобальный охват, ограничимся некоторыми общими наблюдениями писем только из одного собрания.

В коллекции Восточного отдела Государственной библиотеки Прусского культурного наследия в Берлине, скорее всего, по случайности отложились некоторые письменные материалы на татарском языке, происходящие из Вайнбергского (Вюнсдорфского) лагеря, среди них и 32 письма[344]. По стечению обстоятельств, все сохранившиеся письма составлены в промежуток времени с 29 мая до 1 июня 1919 г. К тому времени война официально уже закончилась, но военнопленные продолжали оставаться в лагере, статус военнопленных с них не был снят, они находились в ожидании репатриации. Остаётся только предполагать, почему эти письма так и остались неотправленными в Россию. Ни на одном из конвертов нет каких-либо штемпелей почтовых служб, они явно не проходили цензуру. Скорее всего, предполагалось отправить письма вместе с кем-либо из военнопленных, возвращающихся на родину, — упоминания о таких посыльных имеются в некоторых текстах.

География адресов, куда направлялись письма обширна — Казанская, Нижегородская, Самарская, Симбирская, Тамбовская, Томская, Уфимская губернии; Екатеринбург, Керчь, Петропавловск, Оренбург, Троицк. Среди авторов и рядовые военнопленные, и довольно известные личности, не являвшиеся военнопленными, но с ними тесно связанные — так, среди них мы видим и Г. Идриси, имама Вюнсдорфской мечети (его перу принадлежат два письма: одно — матери в Петропавловск, другое — в Народный комиссариат по делам национальностей в Москву), и уже знакомого нам Б. Кемаледдина (письмо матери в Петропавловск), и студента Берлинской консерватории Бари Каримова.

Письма разные по почерку и стилю, что, конечно, зависело от уровня грамотности автора — среди них, например, письма Абдулгазиза Давлеткильдеева матери в д. Тархан Шацкого уезда Тамбовской губернии или Шарифа Бикчантаева в Петропавловск, написанные очень грамотными людьми, прекрасным устойчивым почерком и хорошим литературным стилем. Но большинство писем явно составлено впопыхах, иногда карандашом, не очень ясным или устойчивым почерком, неряшливо, правда, с соблюдением всех формальных требований — письма на татарском языке в то время имели довольно строгую форму.

Вначале обязательно «высоким стилем» упоминался адресат — чаще всего это родители. Затем отмечался сам адресант — либо коротко «ваш сын», либо, в редких случаях, очень цветисто изображалась жертва плена. Затем практически бесконечно шли приветы всем родственникам, с перечислением имён и степеней родства, перечислялись буквально все — близкая, дальняя родня, соседи, односельчане, друзья, деревенские старики (мәчет картлары) и, в конце концов, «все кто знает нас и кто о нас спрашивает». И каждому из них предназначалось трафаретное предложение: «бик сагынып, бик саргаеп, чукдин-чук, күпдин-күп сәламнәр» — довольно трудно переводимое выражение: «с большой тоской, пожелтев от тоски, безмерное количество приветов». Фактически приветы занимали до 80–90 % объёма большинства писем. После приветов содержалась, как правило, стандартная фраза примерно такого содержания: «если же вы спросите о нашем житье-бытье, то мы, слава Аллаху, живы-здоровы, чего и вам всем желаем».

После этого автор переходил к основной информативной части письма, в большинстве писем она очень лаконична — автор сообщал коротко о своей жизни, что он нормально (или не очень) переносит все тяготы. Очень часто после этого авторы сообщали, что они встречали в плену того или иного знакомого, односельчанина, родственника или что-либо о них слышали.

Наконец, в заключении нередко содержалась опять-таки несколько парадоксальная фраза вроде «сүзем күп иде, яза алмадым, гаеп итмәгез» — «слов было много, но не смог всё написать, не обижайтесь» (не обязательно именно в таком виде, но примерно такого содержания). После чего выражалась надежда на скорую и очень желанную встречу и вновь пожелания здоровья и благополучия.

Вот так примерно выглядело «стандартное» письмо обычного военнопленного, адресованное на родину. Если учесть, что наибольший объём письма занимали бесконечные приветствия родным и знакомым, а таковых было немало, чисто внешне письма на татарском языке выглядели довольно объёмно. Но, думается, для переводчиков и цензоров в большинстве случаев они не представляли ничего сложного, так как не содержали запрещённой информации и не были слишком большими с чисто содержательной стороны.

Понятно, что абсолютно все письма военнопленных неправильно было бы подгонять под указанное клише. Есть среди них и такие, которые абсолютно под него не подходят, они уже написаны, можно сказать, в более модернизированном стиле. Есть письма, составленные с очень чёткой, как правило, практической целью или информацией, они содержат короткое приветствие родным, отличаются простым, ясным стилем изложения мыслей (таковы, например, письмо Б. Кемаледдина отцу в Оренбург с просьбой по возможности прислать денег для продолжения учёбы в университете, письмо Б. Каримова в Стерлитамак родителям с сообщением, что он успешно продолжает обучение в консерватории с приложением фотографии). Отметим, что такой стиль присущ больше лицам образованным и по статусу не являвшимся военнопленными.

И в установленный трафарет некоторые вносили свои яркие краски. Чего стоит только красочное описание одним из авторов своей персоны: «без ки илендин аерылган адашдырган кош кебек / ят фадишаһның кулында чит җат җирләрдә читлекдәге кош кебек бер / күрүргә мәрг булыб / кяфер дошманның кулында тоткын булыб / бер күрүб сөйләшергә зар интизар булыб йөргүче газиз углыңыз Гарифулладин һәркөнне исемә дөшерүб / бер курүб сөйләшергә / йөзләреңезне бер күрүргә хак тәгалә хәзрәтләрендин сораб бик сагыныб / бик саргаеб / бик күбдин күб меңләрчә дога сәламләремне күндерүб / хәер догаңызны өмид итүб калдум» («от нас, оторванного от родины, как заблудившаяся птица, в руках чужеземного владыки, в чужой стране, как птица в клетке, страждущего увидеть вас хотя бы раз пленника в руках у неверного врага, так желающего хотя бы раз увидеться и поговорить вашего любимого сына Гарифуллы, каждый день вспоминающего вас, мечтающего и умоляющего Бога хотя бы раз увидеть ваши лица и поговорить, с огромной тоской, пожелтев от тоски, огромное количество, тысячи приветствий и молитв и в надежде на вашу благословенную молитву» (письмо Гарифуллы Фаткуллина отцу Зиганше Фаткуллину в д. Янгилдино Чебоксарского уезда Казанской губернии).

Хотя многие авторы в силу привычки и традиции не могли отходить от установленных канонов составления писем, эти документы содержат ценную