Река без берегов. Эпилог - Ханс Хенни Янн - Страница 105

105

и о чувствах матери.

В общем, они принялись собирать пожитки.

_____________________________________________________________________

Асгер начал понемногу внушать матери, что она должна согласиться, чтобы он оставался вне дома и по ночам. Он приводил много аргументов, пытаясь смягчить ее, — и она почувствовала, что речь идет о его счастье.

— Я не отказываю тебе ни в одной радости, — сказала она, и действительно в мыслях ничем эту фразу не ограничила.

— Почему же тогда ты не разрешаешь, чтобы я переночевал под открытым небом?

— Я знаю, ты боишься темноты, — сказала она.

— Я буду не один, мама, со мной ведь Йоханнес, — напомнил он.

— А его мать согласна?

— Предполагаю, что да.

— Я боюсь за тебя, — сказала она.

— Это безосновательный страх, мама, — сказал он.

— Совсем не безосновательный, Асгер, — возразила она; однако объяснять ничего не стала.

Она, конечно, не думала, что волки, медведи или пантеры бродят по здешним местам и могут задушить ее сына. Не боялась она и человеческого нападения. Однако встревоженная материнская интуиция подсказывала, что рослый Йоханнес, который кажется ей симпатичным и заурядно-умным мальчиком, хотя и увлекся гораздо более привлекательным Асгером, однако не обладает таким качеством, как простодушная верность. Она уже просчитала для себя, что однажды ночью Асгер будет лежать под открытым небом один — и тогда никто не поможет ему в его отчаянии. Она сомневалась в надежности этого светловолосого сына другой матери.

— Почему вы такие близкие друзья? — спросила она в своей озабоченности. — Значит ли это, что Йоханнес — самый любимый для тебя человек во всем мире?

Асгер покраснел. Он задумался, не солгать ли ему. Но в конце концов сказал:

— Я очень люблю тебя, мама. Люблю и своих братьев, хотя не показываю этого. Люблю и отца. Но Йоханнеса я люблю больше, чем всю мою жизнь, чем все, что уже было в ней и чему еще только предстоит быть.

Гемме показалось, будто пол уходит у нее из-под ног. Она схватилась за волосы, словно хотела привести их в порядок.

— Я этого не знала, — сказала она просто. — И все же я думаю, ты сам не понимаешь, что говоришь. Иначе ты не был бы таким откровенным — ты бы не признался.

Асгер увидел, что лицо ее сделалось белым как бумага.

— Чем я так напугал тебя? — смущенно спросил он.

— Своей невинностью, — ответила она. — Асгер — любовь это что-то очень… — Неотчетливое. Ты должен быть начеку.

Теперь договоренность насчет ночевок под открытым небом была между ним и ею быстро достигнута. Он требовал восьми дней. Она ограничила число дней четырьмя и объяснила, что остальные четыре можно добавить чуть позже, после того как он снова разок заглянет домой и хоть одну ночь поспит в своей кровати. Йоханнес, в прыгуче-шаговом порядке, был извещен о достигнутом — после чего друзья, нагруженные больше, чем обычно, расстались с родными пенатами.

_________________________________________________________________________

Впервые за эти недели Асгер был не вполне доволен красивым золотым днем. Плавание оказалось менее, чем всегда, укрепляющим и освобождающим от себя самого; купание же в солнечном свете, лежа, сопровождалось всякими беспокойными движениями его тела. Асгер с нетерпением ждал ночи. Он жаждал счастья близнецового сна. Его переполняло предчувствие радости. Он не надеялся на что-то определенное. Но он в своем праздничном томлении предчувствовал священную ночь с ее парчовым мерцанием. Еда не доставляла ему удовольствия; поел он совсем немного. Уже в девять часов — небо еще было совсем светлым, мышино-серым, — он стал уговаривать Йоханнеса, что пора укладываться спать. Тот согласился. И сказал только:

— На ночь нам следует, пожалуй, одеться.

Так они и сделали. Йоханнес предусмотрительно захватил из дома изящную пижаму, Асгер же облил себя самой красивой своей ночной рубашкой, которую для него выбрала Гемма. Потом оба улеглись под общее одеяло. И сколько-то времени разговаривали. Они видели, как серость неба все больше насыщается чернотой. Луна еще не показывалась; но вот-вот должна была, оттолкнувшись от горизонта, начать обычный для нее восходящий путь. Йоханнес вдруг вскочил; стоял, лаская[?] глазами потемневший бархат вечернего неба. Издалека — через полосу воды — сквозь разрозненные звуки курортного оркестра донесся гудок локомотива.

— Боже, мы живем! — воскликнул Йоханнес и снова рухнул на их совместное ложе. Словно желая убедиться, что его возглас относится и к Асгеру, он расстегнул ему ворот рубашки и приник ухом к груди. Асгер, не размыкая век, почувствовал, что эта ушная раковина спустя какое-то время превратилась в губы и что его целуют где-то над сердцем. В мозгу у него сделалось совершенно черно. Не то чтобы он потерял сознание от счастья — просто его чувственные ощущения перестали быть ощущениями. Концентрация восприятия настолько повысилась, что он вообще больше ничего не воспринимал.

— Ты, Асгер, — маленькое чудо света, — сказал Йоханнес, и другой мальчик это услышал. — Зря я так по-дурацки себя повел —

Он опять растянулся на подстилке. Но на сей раз резко, почти недружелюбно привлек голову Асгера к своей груди. И только потом принял удобную позу: упокоил затылок на локтевом сгибе Асгера, нашел для одного своего колена мягкое пристанище на животе друга, после чего наконец начал погружаться в сон — глубокий сон, сон совершенно иного рода, нежели тот, что достанется в эту ночь его спутнику.

От Асгера же — поначалу — всякая усталость отступилась. Сердце у него билось толчками, нерегулярно. Кровь прилила к голове, так что его ощущение счастья боролось с легкой головной болью. Он не осмеливался приподняться, что принесло бы ему облегчение, — поскольку сам служил ложем для какой-то части спящего. Насколько радовала его эта задача — облегчать или украшать сон друга, — настолько же обременительной, по мере протекания часов, становилась навязанная ему поза. Его рука потеряла чувствительность, а круп давал знать о себе разного рода ощущениями, напоминающими булавочные уколы. Но он не осмеливался шевельнуться. Между тем он не мог не думать вот о чем: «Ах, как охотно я бы погладил его! Я охотно глажу лошадей, и собак, и кошек, но насколько охотнее я бы погладил его! Почему же я этого не делаю? Почему не смею? Это ведь было бы то же самое — то же — редкостное ощущение. И он сейчас рядом со мной». Но потом ему все же подумалось, что разница тут есть. Ему вспомнились слова матери, что любовь — это нечто неотчетливое. «Я целую иногда лошадь, — продолжил он думать, — но не целую собак и кошек. Вероятно, лошадей я люблю больше. Но Йоханнеса я люблю намного, намного больше».

Теперь он увидел луну. Немного отодвинув голову, он

105