Рейс Москва – Париж - Екатерина Робертовна Рождественская - Страница 52

действительно, еще задолго до отъезда папа подавился манной кашей – сильно закашлялся, так, что брызнули слезы, и с тех самых пор все подкашливал и подкашливал. Принялись лечить эту манную пневмонию, какая операция с таким сопутствующим диагнозом? Одновременно с лечением Роберту прописали какие-то мощные общеукрепляющие средства, специальную диету, и он действительно к операции чуть повеселел и поднабрал пару килограммов.

Алик договорился со своим старым военным другом, который занимал высокий пост в правительстве, не то был министром здравоохранения, не то военным министром, Кате это было совершенно неважно, – главное, папу положили в хороший госпиталь, большой, новый, который, помимо всего прочего, славился умными врачами и современным отделением нейрохирургии.

Познакомили с хирургом, который специализировался на удалении таких опухолей, но он, как сначала решила Катя, показался не слишком надежным. Этот его недостаток нагло лез в глаза – врач был абсолютно неземной красоты. Кате это сразу не понравилось – в нем можно было найти черты всех известных красавцев-актеров: щепотка эталонного Алена Делона и кусочек слишком мужественного, скорее даже сурового, Жана Габена, голубоглазость с обаянием Роберта Редфорда и шатенистая кучерявость Марчелло Мастрояни. В общем, получился некий прекрасный собирательный образ, породисто-меланхоличный, благородно-аристократичный, вполне даже сказочный. И уж точно такое создание не должно было быть врачом. Кем угодно – но не врачом! Как он мог прилично учиться с такой-то внешностью в свой гормонально-юношеский расцвет, когда не название человеческих косточек по латыни зубрить, а за медсестричками бегать да заваливать их на пустующих больничных койках? Одни только руки врача отвечали всем необходимым для хирурга требованиям – вытянутые выразительные ладони и длинные паучьи пальцы, которые постоянно шевелились и жили, казалось, самостоятельной жизнью, пытаясь чего-то нащупать. Ногти были коротко и аккуратно подстрижены и подозрительно поблескивали, словно он только вышел от маникюрши. «Нет, не может быть, – подумала Катя. – Мужик с маникюром? Да никогда в жизни!» Они с мамой сидели в его маленьком кабинете, завешанном не многочисленными грамотами и дипломами, а семейными фотографиями, и это уже подкупало. И еще – его звали Робер, без «т» на конце, на французский манер. Это внутренне решило все Катины сомнения, та самая поставленная над «и» точка! Как знак свыше, что надо соглашаться. Да и выбора уже не было…

В день операции просили не приезжать, а позвонить в конце рабочего дня, такие там были правила. Но у Алены с Катей правила были совсем другие – как они могли оставить их Робочку одного в такой важный и страшный день? Засев напротив лифта в преисподнюю, они провожали взглядом каждого француза в белом халате, который поднимался из-под земли. Время тянулось слишком медленно, медленнее, чем хотелось. К концу шестого часа ожидания Алена уже не могла смотреть на свои любимые сигареты, а Катю воротило от кофе из автомата. Хирург, как ни странно, их хирург-красавчик, появился совсем из другого лифта, который привез его откуда-то сверху, с неба, и сказал всего лишь одно нефранцузское слово – ОК.

– ОК? Всего-навсего ОК? – переспросила Катя. – И это все, что вы можете сказать? А поподробнее?

Хирург окинул их своим делоновским взглядом, поправил смятую хирургическую рубаху милого зеленого цвета и сказал, что на подробнее нет времени, надо выпить кофе, переодеться и бежать на другую операцию, эта затянулась, а следующий пациент уже в операционной. Но, убегая, сказал:

– Не волнуйтесь, мадам, рефлексы сохранились, приходите завтра к вечеру, будут подробности! – и, красиво махнув рукой, даже точнее дланью, скрылся за углом коридора.

Бежать за ним и выпытывать подробности было как-то неуместно, решила Катя. Куда? В раздевалку? Сказал ОК – это ж уже хорошо! И чтобы подтвердить, скорее закрепить этот ответ официально, она отправилась в больничную регистратуру и попросила узнать о самочувствии Robert Kreshchensky.

– Как-как? – переспросила очкастая тетя совсем нефранцузского происхождения и при этом белозубо улыбнулась.

Кате пришлось продиктовать ей фамилию по буквам. Очкастая терпеливо все записала, прибавив пару лишних буковок, но в конце концов похожую фамилию в операционном списке нашла:

– Ему же только что сделали серьезную операцию! Его только что перевели в реанимацию! Что вы еще хотите?

Алена с Катей много чего хотели! Они хотели, чтобы все уже было позади и чтобы к ним вернулся их Роба, тот самый, который постепенно уходил от них в течение последних двух лет! И чтобы он вышел из этой белой двери, высокий, могучий, абсолютно здоровый и сказал: «Девочки, а пошли в китайский ресторан!» Они много чего хотели…

– Какая качка… Где я? Какая качка…

Операционные и реанимация находились под землей, реанимация даже еще дальше от поверхности, чем операционная. И Катю это поначалу испугало. Как страшно, ведь кто-то из пациентов из-под земли уже не возвращается… В голову лезли идиотские мысли, но папы это никак не касалось – Катя уже держала его за руку и ни за что бы не отпустила. Голова Роберта была туго перебинтована, не видно было даже глаз.

– Какая качка… Где я? Какая качка… – снова повторил Роба.

Он был подключен трубками к хитрым мигающим приборам, стоящим у головы. Еще два катетера шли прямо из-под бинтов, что делало его похожим на огромное неподвижное насекомое с длинными усиками, эдакий кокон гигантского мотылька, который начал потихоньку просыпаться и оживать после долгого превращения. Нос вдобавок закрывала кислородная маска, из-за чего половина и так неясных слов совсем съедалась. Но Катя настроилась спокойно – все это временно. Папа глубоко вздохнул и спросил, чуть повернув голову к дочке:

– Это корабль? Мы плывем? Или летим куда-то?

Роберт уже сутки лежал в реанимации. Это был огромный этаж, состоящий из маленьких стеклянных «аквариумов», и в каждом из них – человек, который должен был подавать надежду, даже если надежды уже не было. В Робину капсулу впорхнули две сестрички в зеленом, игривые и разбитные, словно работали не в реанимации, а массовиками-затейницами на деревенской свадьбе.

– О, вы-то нам и нужны, мадмуазель! – заулыбалась одна, маленькая и худенькая, как подросток. – Надо перевести! Мы с утра пытаемся с ним пообщаться, но месье не понимает по-французски. Нам надо проверить, как он выполняет команды. Попросите его сжать вашу руку.

Она размашисто жестикулировала, и Катя даже немного отошла, чтобы не попасть под раздачу. Катя с Аленой встали по обе стороны от кровати.

– Робочка, – спокойно, делая вид, что совсем не волнуется, сказала Алена. – Пожми нам руки.

Кате показалось, что папа улыбнулся. Чуть-чуть, краешком рта. И сразу с готовностью сжал их ладони. Сильно, как мог. Первое время он постоянно жаловался на сильную