Развод в 40. Генерал, я больше не ваша жена - Виолетта Весна - Страница 62

К оглавлению

62
принято.

Не сразу.

Сначала я думала оставить Цареву. Привычно, документы проще, Олеся носит эту фамилию, двадцать лет жизни не вычеркнуть. Потом поняла: я не вычеркиваю. Я возвращаю.

Жданова была не девичьей ленточкой из прошлого.

Это была моя фамилия.

Мамина.

Та, с которой я поступала в институт, смеялась на старой кухне, спорила с продавцами, мечтала о театрах, выбирала книги и еще не знала, как тихо можно исчезнуть в чужой жизни.

Я подала документы.

Очередь в отделе была длинная. Женщина передо мной меняла фамилию после свадьбы и улыбалась в телефон. Мужчина за мной нервничал из-за паспорта. Ребенок у окна ныл, что хочет пить. Никакой торжественности.

Когда мне выдали новое свидетельство о перемене имени, я держала его в руках и думала: бумага обычная, а весит как дверь.

Дома Олеся рассматривала документ долго.

— Мария Сергеевна Жданова, — прочитала она.

— Да.

— Красиво.

— Просто мое.

— Я тоже могу когда-нибудь поменять?

Я посмотрела на нее.

— Если захочешь.

— Пока не хочу.

— И не надо.

— Я Царева. Но не папина собственность.

— Конечно.

Она кивнула, будто сама себе что-то подтвердила.

— А ты Жданова. Но не потому что от него сбежала.

— А почему?

Олеся улыбнулась.

— Потому что дошла до себя.

Я заплакала.

Она закатила глаза, но тоже обняла меня.

— Мам, ну я же красиво сказала. Можно плакать.

— Спасибо за разрешение.

— Обращайся.

В начале мая в фонде готовили большой отчет по программе. Нужно было подписать кипу документов: акты, письма партнерам, заявки на следующий квартал. Лена принесла папку на мой стол и сказала:

— Мария Сергеевна, распишитесь вот здесь, здесь и вот тут. И, ради всего святого, проверьте фамилию. Я три раза исправляла в шаблоне.

Я взяла ручку.

В графе ответственного стояло:

Мария Сергеевна Жданова.

Я посмотрела на строку.

Никакой музыки.

Никакого света из окна.

За стеной Света ругалась с принтером. В коридоре кто-то спрашивал, где туалет. Павел разговаривал по телефону и говорил свое привычное: «Нет, давайте без обещаний, которых мы не сможем выполнить». Лена ждала, постукивая ногтем по папке.

— Маша?

— Сейчас.

Я подписала.

Не торопясь.

М. С. Жданова.

Буквы вышли немного непривычными. Рука все еще помнила старую подпись, тянулась к чужой фамилии, к двадцати годам автоматического движения.

Я зачеркнула неудачный завиток, расписалась на следующем листе ровнее.

Потом еще.

И еще.

С каждым разом получалось увереннее.

Лена забрала папку.

— Ну вот. Теперь официально.

— Что именно?

— Да все, — сказала она и ушла.

Я осталась за столом и посмотрела на свою подпись на копии.

Жданова.

Не начало с нуля.

Не отрицание Царева, Олеси, дома, двадцати лет, боли, любви, ошибок и поздних извинений.

Просто моя фамилия.

Своя.

Вечером после работы я вышла из фонда. Павел стоял у крыльца, разговаривал с водителем. Увидел меня, закончил разговор и подошел.

— Подвезти?

— Я на машине.

— Точно. Боевая табуретка.

— Она обижается.

— Передайте мои извинения.

Мы пошли к парковке рядом. Не вплотную, но рядом. На улице пахло молодой листвой и дождем. Весна в городе всегда выглядела немного неуверенной: грязные бордюры, первые зеленые листья, люди в слишком легких куртках, которые делают вид, что не мерзнут.

— Вы подписали документы новой фамилией? — спросил Павел.

— Да.

— Как ощущение?

Я подумала.

— Будто рука сначала не верила, а потом согласилась.

— Хорошая формулировка.

— Рабочая.

Он улыбнулся.

У моей машины мы остановились.

— Маша, — сказал он.

— Да?

— Театр на следующей неделе?

Я посмотрела на него.

Спокойного, терпеливого, не требующего немедленного ответа. Мужчину, рядом с которым я не становилась меньше. Не потому что он делал меня сильной, а потому что не забирал место, где моя сила уже была.

— Да, — сказала я. — Театр на следующей неделе.

— Кофе кислый?

— Обязательно.

— Тогда договорились.

Он не поцеловал меня.

И мне понравилось, что не поцеловал.

Понравилось, что у всего может быть свое время.

Я села в машину, завела двигатель. Он подождал, пока я выеду с парковки, потом пошел обратно к фонду.

Дома меня ждала Олеся. Она обещала приехать с продуктами и, судя по сообщениям, купила половину магазина, потому что «ты опять будешь жить на твороге и достоинстве».

Я ехала по вечернему городу, смотрела на мокрые после дождя улицы, на людей у остановок, на свет в окнах.

Жизнь не стала простой.

Я все еще иногда просыпалась ночью и не сразу понимала, где я. Иногда скучала по большому дому так внезапно, что злилась на себя. Иногда видела в магазине серое пальто и вспоминала Александра. Иногда боялась будущего, денег, работы, одиночества, новой близости. Иногда хотела, чтобы мама была жива и сказала, что я все делаю правильно.

Но теперь я могла ошибаться сама.

Выбирать сама.

Покупать чайник, подписывать документы, ругаться с краном, пить кислый кофе, ходить в театр, говорить дочери правду, отвечать бывшему мужу без страха, ехать вечером домой и знать: там меня никто не ждет как функцию.

Там меня просто ждут.

Олеся открыла дверь раньше, чем я достала ключ.

— Я купила клубнику, сыр, курицу, хлеб и какую-то зелень, потому что продавщица сказала «очень полезно», а я растерялась.

— Зелень какая?

— Не знаю. Зеленая.

— Логично.

Она забрала у меня сумку, заглянула внутрь.

— Ты подписала?

— Да.

— Жданова?

— Жданова.

Олеся улыбнулась.

— Добро пожаловать домой, Мария Сергеевна.

Я переступила порог.

В квартире пахло хлебом, клубникой и немного пылью от старого ковра. На плите стоял мой новый белый чайник. На подоконнике рос базилик. На столе лежали документы фонда, рядом — Олесины конспекты и пакет с непонятной зеленью.

Я закрыла дверь.

Не от кого-то.

За собой.

И впервые за долгое время это не было бегством.

Это было возвращением.

62