Развод в 40. Генерал, я больше не ваша жена - Виолетта Весна - Страница 40

машины. Волосы чуть растрепал ветер. В руках — небольшой бумажный пакет.

Он выглядел почти как мужчина, с которым когда-то можно было сходить в кино в последний ряд и потом есть пельмени на моей старой кухне.

Почти.

Я сняла цепочку, открыла дверь.

— Здравствуй.

Он посмотрел на меня.

Не быстро, как раньше, оценивая внешний вид. А будто действительно смотрел.

На свитер. На волосы, собранные без укладки. На лицо без помады. На пустой палец.

— Здравствуй, Маша.

Я отступила.

— Проходи.

Он вошел осторожно. Снял пальто, повесил на крючок. Не на мой. На свободный. Я заметила это, хотя не хотела.

Старые привычки умирают не сразу.

Александр оглядел прихожую. Новый замок. Новая цепочка. Коробки уже разобраны. На тумбе — ключи, квитанция за коммуналку, маленький фонарик, который принес дядя Валера «на всякий случай».

— Ты обжилась, — сказал он.

— Немного.

— Быстро.

— Пришлось.

Он посмотрел на меня, но ничего не ответил.

Я провела его на кухню.

Квартира сразу стала теснее. Не физически даже. Александр привык занимать пространство своим присутствием. Не специально. Просто так было всегда. В большом доме это выглядело естественно. В маминой кухне его плечи, его молчание, его взгляд казались слишком крупными.

Он сел за стол.

Я осталась стоять.

— Садись, Маша.

Раньше я села бы автоматически.

Сейчас спросила:

— Ты пришел говорить спокойно или снова указывать, что мне делать?

Он поджал губы.

— Привычка.

— У меня тоже.

— Какая?

— Слушаться раньше, чем подумала.

Он опустил взгляд на свои руки.

На секунду мне показалось, что ему стало стыдно.

Но Александр умел прятать стыд глубже, чем злость.

Я села напротив.

Пакет он поставил на стол.

— Это тебе.

— Что там?

— Кофе. Тот, который ты раньше покупала на углу у театра. Я проезжал мимо.

Я замерла.

Кофе на углу у театра.

Я покупала его лет десять назад. Тогда у нас с Олесей была традиция: после спектакля брать мне кофе, ей какао, идти пешком до машины и обсуждать, кто лучше играл. Александр с нами почти не ездил. Но один раз приехал забрать, попробовал мой кофе, сказал, что слишком кислый.

И запомнил.

Я не знала, что с этим делать.

— Спасибо, — сказала осторожно.

— Ты перестала его покупать.

— Тот магазин закрывался.

— Нет. Он до сих пор работает.

Я отвела взгляд.

Значит, не магазин закрылся.

Я перестала ездить в театр.

Постепенно. Без решения. Просто стало не время, не с кем, не до того, неудобно, Александр устает, Олеся выросла, билеты дорогие, потом как-нибудь.

Жизнь умеет исчезать тихо.

— Спасибо, — повторила я. — Но подарки не меняют разговора.

— Я не поэтому.

— А почему?

Он чуть усмехнулся. Не зло. Устало.

— Не знаю. Увидел — купил.

Прежняя я сейчас растаяла бы.

Не полностью. Но внутри обязательно поднялась бы теплая волна: помнит. Значит, не все потеряно. Значит, где-то там еще есть тот Александр, который замечал. Может, его можно вернуть.

Нынешняя я тоже почувствовала тепло.

И сразу рядом — осторожность.

Память не равна изменению.

— О чем ты хотел поговорить? — спросила я.

Александр медленно выдохнул.

— О нас.

Я промолчала.

Он посмотрел в окно. На серый двор, лавку, голые деревья, старую детскую площадку. Здесь не было охраны, сада, камина, больших окон. Только обычная жизнь, которую он когда-то называл «твоей маминой развалюхой».

— Я плохо вел себя в фонде, — сказал он.

Я не ожидала.

Настолько, что не сразу ответила.

— Да.

Он кивнул, будто принял удар.

— Не надо было приезжать так. Без предупреждения. И говорить при людях.

— Не надо было.

— Я разозлился.

— Я заметила.

Он посмотрел на меня, и в его взгляде мелькнула старая ирония. Почти живая.

— Ты стала отвечать короче.

— Учусь экономить силы.

— На мне?

— В том числе.

Он отвел глаза.

Пальцы на столе сжались.

— Савельев сказал, что ты хорошо работаешь.

— Он видел один день.

— Мне хватило.

Я насторожилась.

— Для чего?

— Чтобы понять, что ты действительно умеешь. Не просто… — он остановился.

— Не просто что?

— Не просто играешь в самостоятельность.

Слова были тяжелые, но в них хотя бы была попытка не ударить.

— Я не играю.

— Я понимаю.

Я смотрела на него.

Это «понимаю» тоже было новым.

Не полным. Не глубоким. Но он старался говорить иначе. И от этого становилось не легче, а опаснее. С грубым Александром было проще сопротивляться. С этим — хотелось слушать.

— Ты могла бы работать и раньше, — сказал он.

Я усмехнулась.

— Мы уже говорили.

— Я не договорил.

— Хорошо.

Он сжал пальцы сильнее.

— Я думал, тебе это не нужно. Что тебе удобно дома. Что ты… — он поискал слово. — Что ты выбрала семью.

— Я выбрала. Просто не знала, что выбор семьи отменит все остальное.

— Я не просил тебя все отменять.

Я посмотрела на него.

— Правда?

Он открыл рот.

И закрыл.

Потому что оба вспомнили.

Как я хотела выйти на курсы после Олесиного десятого класса, а он сказал: «Зачем тебе это сейчас? Дома дел достаточно».

Как я предлагала взять помощницу по дому, чтобы освободить время, а он сказал: «Не люблю чужих людей в личном пространстве».

Как я хотела поехать на конференцию с Ириной, а он произнес: «Маша, не смеши. Какие конференции? У нас прием через неделю».

Он не запрещал.

Нет.

Александр редко запрещал прямо. Он умел делать так, что мое желание становилось нелепым, несвоевременным, лишним.

— Я не просил, — повторил он уже тише. — Но, возможно, давал понять.

Вот это было ближе к правде.

Я вдруг почувствовала, как внутри поднялась боль. Не сегодняшняя. Старая. Та самая, которую годами складывала в углы.

— Ты не давал понять, Александр. Ты решал, что важно. А я подстраивалась.

Он молчал.

— И знаешь, что самое страшное? Я так долго подстраивалась, что потом уже сама не понимала, чего хочу. Даже когда ты ничего не говорил, я заранее выбирала то, что тебе удобно.

— Я не видел.

— Да.

Он поднял глаза.

— Ты говоришь это так, будто я специально.

— Нет. Я говорю это так, будто мне от этого не легче.

Пауза.

На плите стояла кастрюля с супом. Я сварила его утром на два дня: курица, картошка, морковь. Запах постепенно наполнял кухню. Домашний, простой. Я вдруг вспомнила, как в первые годы брака Александр любил есть суп прямо из глубокой синей миски, крошил туда черный хлеб и говорил, что после части это лучше любого ресторана.

— Пахнет как раньше, — сказал он.

Я вздрогнула.

— Суп?

— Да.

— Обычный.

— У тебя обычное всегда получалось лучше, чем парадное.

Я посмотрела на него.

— Ты никогда так не говорил.

— Говорил.

— Нет.

Он задумался.

— Значит, думал.

— А я не слышала мысли.

Эта фраза прозвучала мягче, чем я собиралась.

Александр почти улыбнулся. Но улыбка не удержалась.

— Помнишь нашу первую квартиру? — спросил он.

Конечно, помнила.

Маленькая съемная однушка на пятом этаже без лифта. Зеленая кухня, где дверь холодильника не закрывалась без удара коленом. Соседи, которые каждую субботу слушали шансон. Зимой дуло из окна, и мы спали под двумя одеялами, прижавшись друг к