Развод с альфой. Я спасу волчат, которых ты предал - Лилия Романова - Страница 2

что сказало бы: он понимает, что делает. Он помнит наши семь лет. Он помнит первую зиму, когда я сидела у его постели после ранения, хотя Совет велел мне не входить в его комнаты. Он помнит ночь, когда его младший брат поднял мятеж, и я стояла в коридоре до рассвета, пока он решал судьбу рода. Он помнит, как я училась разговаривать с его стаей, терпеть его молчание, принимать его холод и всё равно искать в нём человека.

Астор молчал. И это молчание оказалось хуже любой жестокости.

Валтер поднялся.

— По решению альфы Астора Вейра и с подтверждением Совета старших родов, брачный союз между альфой Вейром и Ливией Сорн признаётся завершённым.

В зале никто не ахнул. Никто не удивился. Ни один человек не подался вперёд, не обернулся к соседу, не прикрыл рот ладонью.

Они знали.

Все они знали раньше меня.

Воздух вокруг стал плотным от чужого ожидания. Им хотелось увидеть, как я пошатнусь. Как сделаю шаг к Астору, нарушив круг. Как спрошу “почему” голосом брошенной женщины. Как дам им то, ради чего они, возможно, и собрались в таком количестве: зрелище падения бывшей жены альфы.

Я не дала.

Только пальцы под рукавами сжались так крепко, что ногти впились в кожу. Боль была маленькой, ясной, моей. За неё я удержалась.

— Основание? — спросила я.

Валтер моргнул. На миг в его лице появилось раздражение: он рассчитывал на слёзы, не на вопрос.

— Основания указаны в решении Совета.

— Я хочу услышать их в зале.

Астор наконец сделал шаг вперёд. Плащ за его плечами тяжело лёг вдоль спины. Он был высоким, широкоплечим, с той спокойной силой, от которой люди рядом невольно выпрямлялись. Когда-то я гордилась этой силой. Сегодня она стояла против меня.

— Ливия, — сказал он ровно, — наш брак не дал стае наследника.

Вот так.

Ни вступления. Ни попытки смягчить. Ни хотя бы признания, что речь не о поле, которое не принесло урожая, а о женщине, стоящей перед всей стаей.

Где-то справа послышался едва заметный шорох платья. Кто-то из женщин сильных родов поправил рукав, или просто не удержался от движения. Я не повернула головы.

— Семь лет, — продолжил Астор, — Совет ждал укрепления рода. Союз с домом Сорн был заключён ради будущего стаи. Это будущее не наступило.

Слова падали на камень одно за другим. Аккуратные, выверенные, неживые. Он говорил так, как подписывал приказы: без лишних объяснений, без злости, без просьбы понять. Я в какой-то миг почти захотела, чтобы он закричал. Чтобы в его голосе появилась ненависть, усталость, хоть что-то настоящее. Но Астор умел держать лицо лучше всех мужчин, которых я знала.

— Значит, я стала непригодной? — спросила я.

Валтер Крейн резко подался вперёд, но Астор ответил раньше:

— Ты больше не можешь занимать место жены альфы.

Место.

Не быть женщиной. Не быть спутницей. Не быть той, кто делил с ним дом, стол, тревоги, ночные ожидания у окна.

Занимать место.

Эвена едва заметно опустила ресницы. Её голос прозвучал мягко, с тёплой округлостью, которую можно было принять за доброту, если не слушать смысл.

— Ливия, я понимаю, как это тяжело. Никто не хотел причинить вам боль. Но стае нужен наследник, а альфе — союз, который не оставит род без будущего. Иногда достоинство женщины проявляется в том, чтобы вовремя отпустить то, что ей больше не принадлежит.

Несколько лиц повернулись ко мне. Они ждали, что я отвечу. Эвена подарила мне ловушку в красивой обёртке: возразишь — выглядишь жалкой, промолчишь — признаёшь её правоту.

Я посмотрела на неё. На ровную линию губ, на светлые пальцы, сложенные перед собой, на безупречную вышивку у воротника. Всё в ней было подобрано с умом. Даже сочувствие.

— Вы говорите о достоинстве так уверенно, Эвена, — сказала я. — Видимо, вам часто приходилось наблюдать его со стороны.

У стен кто-то кашлянул. Не от болезни, от неожиданности. Лицо Эвены не изменилось, но в глазах на краткий миг блеснуло что-то острое.

Астор повернул голову ко мне.

— Не превращай это в сцену.

Я едва не рассмеялась. Странно, да? Когда у тебя отнимают имя перед всей стаей, внутри может подняться не крик, а смех. Сухой, безрадостный, опасный. Сцена уже была устроена. Просто её написали без моей роли, и теперь раздражались, что я произнесла не ту реплику.

— Я не превращала наш развод в собрание стаи, Астор.

Впервые за всё время его лицо дрогнуло. Не сильно. Чужой человек не заметил бы. Но я семь лет училась читать этого мужчину по самым малым движениям: по тому, как он ставил кубок на стол, как задерживал взгляд на двери, как после трудного Совета долго расстёгивал перчатки. Сейчас в нём мелькнуло недовольство, и оно было почти утешительным. Значит, не всё в нём стало камнем.

Валтер поднял ладонь.

— Довольно. Госпожа Ливия, Совет признаёт вашу службу роду Вейров достойной. Именно поэтому вам будет позволено покинуть центральные земли без взысканий и без долговых обязательств перед крепостью.

— Позволено, — повторила я.

— Это милость, — сухо сказал один из старших родов, Грон, широколицый мужчина с тяжёлыми веками. — Другая женщина на вашем месте отвечала бы за бесплодные годы брака перед родом мужа.

Вот оно. Слово, которое все старательно обходили, пока кто-то не решил, что можно не обходить.

Бесплодные.

Оно ударило не громко. Грязно. Как плевок, который сделали при свидетелях и тут же назвали законом.

В груди поднялась старая боль, знакомая до каждой мелочи. Комнаты, где женщины замолкали при моём появлении. Праздники, на которых мне желали “скорой радости” с улыбками, от которых хотелось вымыть руки. Ночи, когда я лежала рядом с Астором и смотрела в темноту, спрашивая себя, виновата ли я, если моё тело не стало доказательством моей ценности.

Я могла бы сказать им, что наследник не появляется по приказу Совета. Что ни один из них не имел права превращать женскую утробу в залог политической сделки. Что Астор за семь лет ни разу не позволил врачевателям Совета обсуждать его самого так же открыто, как обсуждали меня.

Я промолчала.

Не из слабости. Из ясности.

Они не хотели правды. Они хотели моей крови на камне, только без ножа.

— Что именно мне оставляют? — спросила я.

Валтер на мгновение посмотрел на Астора. Тот кивнул.

— Личные вещи, с которыми вы прибыли в крепость, —