Развод с альфой. Чайный дом для его молчаливых волчат - Диана Бауэр - Страница 17

иначе. И тогда ложь придётся строить на ходу.

Старший вылез, пока мы убирали чашки.

Он не стал мешать. Наоборот, молча взял синюю чашку, ту самую, с выцарапанным знаком, и протянул мне. Я открыла ящик под стойкой, где утром нашла дощечку с клятвой дома, и положила чашку туда, завернув в салфетку.

— Это останется здесь, — сказала я. — Не выброшу.

Он кивнул.

Потом вдруг протянул руку к своей груди и показал на знак.

— Его тоже не выброшу, — сказала я, хотя не была уверена, что именно он спрашивает. — И не отдам.

Он смотрел долго, очень серьёзно, потом коснулся двумя пальцами края стойки. Два тихих удара.

Можно.

Может быть, это было разрешение. Может быть, доверие на один маленький шаг. Но у меня на миг стало теплее в груди, чем от очага.

Малыш, узнав, что его жестяную банку нужно спрятать вниз, устроил молчаливое сопротивление. Не плакал, не кричал, просто сел под столом, обхватил банку обеими руками и сделал вид, что стал частью мебели. Старший пытался забрать у него, но малыш вцепился зубами в рукав, не сильно, скорее от отчаяния. Девочка закрыла уши, хотя никто не повышал голоса.

— Подожди, — сказала я старшему.

Он отступил, но было видно: терпение ему даётся трудно. Он привык решать быстро. Забрать, спрятать, защитить. У детей, которые живут под полом, наверное, нет времени на уговоры.

Я села рядом с малышом на пол.

— Банка твоя, — сказала я. — И хлеб твой. Но если люди Совета увидят её здесь, они начнут спрашивать, кто ел. Понимаешь?

Малыш смотрел на меня исподлобья.

— Ты можешь спрятать её сам. Не отдать. Сам отнесёшь вниз. А когда они уйдут, принесёшь обратно.

Он не двигался.

Тогда я сняла с пояса маленький тканевый мешочек, в котором держала две пуговицы, иголку и нитку, и положила рядом.

— А это останется у меня на столе. Чтобы мы оба что-то ждали назад. Ты — банку. Я — мешочек. Договор?

Малыш посмотрел на мешочек. Потом на меня. Потом очень медленно взял банку, прижал к груди и пополз к люку. На краю остановился, вернулся, схватил мой мешочек и сунул мне в ладонь, будто решил, что так честнее: моё должно быть у меня, его — у него.

Я не стала спорить.

Когда все трое исчезли под полом, дом снова стал казаться пустым, но теперь эта пустота была другой. Не мёртвой. Затаившей дыхание.

Мы с Наей успели привести комнату в порядок как раз до сумерек. Она зажгла лампу у стойки, я проверила дверь под лестницей, не запирая её на ключ, только прикрыв. На столе стояли две чашки — моя и Наина. На полке — ровный ряд посуды. У очага — дрова. У стены — мои сундуки. Всё выглядело бедно, скромно, холодновато, но объяснимо.

За окнами темнело.

Ветер поднялся к вечеру, и старая вывеска начала поскрипывать чаще, будто предупреждала. Я стояла у стойки, сжимая в кармане маленький медный ключик от верхней двери, и думала о том, что за двое суток моя жизнь изменилась слишком много раз. Утром вчера я была женой альфы. Вечером — бывшей женой. Ночью — хозяйкой дома с детьми под полом. Сегодня к сумеркам — женщиной, которая собиралась лгать Совету, даже не успев понять, во что ввязалась.

— Госпожа, — тихо сказала Ная.

Я подняла голову.

Снаружи раздались голоса.

Не один. Несколько.

Затем тяжёлые шаги поднялись на крыльцо. Кто-то не стал стучать сразу. Сначала провёл чем-то металлическим по дверному косяку, будто проверяя знак дома или прочность запора. От этого звука девочка под полом, наверное, зажала уши, потому что снизу едва слышно стукнуло.

Три раза.

Опасность.

Я сделала Нае знак молчать и подошла к двери.

— Кто там?

Ответил мужской голос, сухой и знакомый:

— От имени Совета стаи. Откройте, Мира. Нам велено осмотреть чайный дом.

Глава 4. Приказ отдать детей

Я узнала голос не сразу, хотя слышала его вчера в зале Совета.

Там, среди высоких окон, белой ленты и чужих взглядов, он казался частью общего приговора. Теперь этот же голос стоял за моей дверью, на крыльце чайного дома, и требовал впустить его внутрь так, будто старые доски под его сапогами уже принадлежали Совету.

Ная замерла у очага.

Под полом было тихо. Но эта тишина жила, дышала и боялась.

Я положила ладонь на засов и не открыла сразу.

— Кто именно пришёл от имени Совета? — спросила я.

За дверью помолчали. Видимо, не ожидали, что бывшая жена альфы, которую вчера выгнали в старый дом у границы, станет уточнять имена.

— Старейшина Варон, писарь Лиор и двое свидетелей стаи, — ответил тот самый сухой голос. — Откройте.

Варон.

Значит, это была не простая проверка. Не писарь с пером, не младший стражник, которому велели убедиться, что я не сбежала до темноты. Сам Варон не поехал бы к границе ради пустых стен и старого очага. Его привело сюда что-то более важное.

Или кто-то успел прошептать ему, что в чайном доме снова стучит под полом.

Я обернулась к Нае. Она стояла бледная, но не растерянная. Умница. Огонь в очаге горел ровно, чашки на столе были только две, коврик лежал на месте, детских следов не было видно. Если не знать, куда смотреть, комната казалась бедной, холодной и почти пустой.

Почти.

— Ная, — сказала я спокойно, — поставь ещё одну чашку на стол.

Она моргнула.

Я повторила взглядом: обычное хозяйство.

Ная быстро поняла. Взяла с полки чашку, поставила её рядом с моей и своей, потом ещё одну — для писаря. И ещё две — для свидетелей. Получилось так, будто мы ждали гостей, а не прятали под полом волчат.

За дверью Варон ударил посохом по доскам.

— Мира.

Как быстро они все привыкли произносить моё имя без прежнего почтения. Вчера я была женой альфы, а сегодня мне уже не говорили “госпожа”, если хотели напомнить, где теперь моё место.

Я открыла дверь.

Холод ворвался первым. За ним вошёл Варон — высокий, сухой, в серой меховой накидке, с лицом человека, который никогда не повышал голос только потому, что за него это делала власть. За его плечом стоял Лиор, молодой писарь Совета, узкоплечий, с чернильным футляром у пояса и напряжёнными глазами. Свидетелей я знала в лицо: оба из старших семей,