Разлуки и встречи - Дмитрий Гаврилович Сергеев - Страница 82

в потный лоб майора. Солдаты, побросав работы, заинтересованно ждали, чем все кончится.

— Есть исправить, товарищ майор! — по-уставному отчеканил Копылов.

Начмаск остался доволен и, прыгнув на подножку машины, покатил дальше осматривать вновь нарытые укрепления.

А после этого, когда о случае дошло до командира роты, Копылову был еще дружеский нагоняй и от него.

— Перед кем ты вытягивался? — перед тыловой крысой. Мало кто тут объявится учить нас. Сперва документы потребуй, а нет документов — под арест. Тут не училище — передовая. Посидел бы он сам в окопах…

Даже и после своего первого настоящего боя Копылов не забыл обиды и мечтал встретиться с наглым майоришкой, чтобы лихо, по-фронтовому отбрить его, если тот еще раз вздумает учить фронтовика. Но встретиться не пришлось — вскоре Копылова ранило и он угадал в эвакогоспиталь, за две тысячи километров от линии фронта, от пехотного полка, в котором начальником маскировки служил сутулый майор…

У шлагбаума никого не было, часовой отогревался в будке.

Кроме него, на полу у печки, разомлев от тепла, сидел еще один солдат. При виде вошедшего офицера он хотел было встать, но поленился.

— Погрейтесь с нами, — предложил он и подал Копылову легкий раздвижной стул, почти такой же, как у майора Петрова. — Нашего капитана мебель.

Часовой, сидя в обнимку с карабином, перекручивал обмотку, попутно отколупывая присохшую на ней глину.

Копылов сел на стул. Солдаты продолжали разговор, начатый до него.

— Молодым на войне труднее, — говорил тот, что перематывал обмотку. — Мы-то с тобой уже пожили, ко всему привыкли. Взять к примеру меня: мне бы только знать, что дома сыты, не на одной воде перебиваются, а сам уж как-нибудь дотерплю, если судьба помилует. А на теперешнюю нашу службу так и вовсе грех жаловаться — не тяжелее, чем дома по хозяйству. Солдат закончил с одной обмоткой, помял в руках тугой скруток и положил на пол. Взглянул на Копылова.

— На передовой в одном хуже, в другом лучше, чем здесь, — продолжал он. — Скажу так: смерти никому прежде времени не хочется или, того хуже, увечья, но зато командиры там обходительней с нашим братом: без дела никто на тебя не накричит. А уж где чистый рай, так в госпитале. В прошлом году, под Барановичами в меня добру пригоршню осколков влепили. Да так крепко, что которые и посейчас сидят. Вот и попал на койку, — объяснил он Копылову. Он перемотал вторую обмотку и пальцами аккуратно смел насыпавшуюся глину в кучу. — Такой там уход и обхождение: и утку тебе, и судно подадут — аж стыдно. До войны в клубе картину показывали, как на курорте заботятся. У нас мужики и бабы только ахали: «Неужели и вправду такое бывает?»

— Деревня, — второй солдат снисходительно улыбнулся и покосился на Копылова. — Он до армии дальше районного села не был.

— Это верно — согласился первый. — Только ведь и ты такой же мужик. Разве что вырос в деревне, которая побольше.

— Мужик мужику — рознь. Нас зимой из колхоза на отхожий промысел отряжали: на конных подводах с железной дороги по разным местам груз отвозили. Всякого повидал. Зато теперь сравнялись.

В тесной хибарке было душно и до отупения скучно. Копылову надоело слушать пустой разговор солдат, затеянный от безделья. Из-за них Федор никак не мог сосредоточиться на своих мыслях.

— Но хоть у нас и не тяжелая служба и смерть вроде бы обошла, а посмотришь, как бедствуют вокруг, — все равно тошно. Скорее бы уж добить гада. Может, и поумнеют люди после этой войны — не затеют новой.

— Переменится жизнь. Вот те крест, переменится, — горячо, будто с кем споря, подхватил напарник. — Дураку видно: нельзя по-прежнему. Да и народ поумнеет.

Вот и этот убежден, что после войны наступит другая жизнь. А спроси его, навряд ли он толком скажет, в чем будет состоять новизна послевоенной жизни. Не только двое этих солдат, так думают многие. И Копылов тоже. Только и он не знает, как же это все-таки — по-новому?

Копылов встал. Оба солдата посмотрели на него.

— Почему нашей полуторки долго нет? — спросил он. — Далеко до карьера?

— Далеко не скажешь, — ответил тот, что сидел у стены. — Да подъемы там — только на хороших баллонах вытянуть можно. Ну, да вы не беспокойтесь. Наши ребята черта вытартают.

— Тогда вот что, — надумал Федор. — Скажите шоферу: я пошел в госпиталь товарища навестить. Он знает.

Федор долго барабанил в дверь, но открывать никто не подходил.

— Чего шумишь? — Позади Копылова стоял человек-тумба в дохе, держа винтовку под мышкой.

— Ты кто? — спросил Федор.

— Не видишь? Караульный.

— Позови кого-нибудь. Мне раненого навестить.

— Нашел время. Небось заполночь. Да и не допускается это — не больница, чтобы свидания устраивать.

— Брат у меня здесь лежит, — соврал Копылов.

— Брат, — задумался человек в дохе. — Попытай с заднего хода. Может, там и услышат. Здесь не достучишься: коридор тут, а за ним стена чуть не в два метра.

Федор обошел вокруг здания, торкаясь во все двери. Одна из них была незапертой. Он очутился в глухом закутке, посветил и увидал вторую дверь, к ней вели несколько ступенек. Он постучал и сразу услышал за дверью шаги. Кто-то откинул крючок. Перед ним стояла женщина в белом халате. Лица ее не было видно: керосиновая лампа висела у стены позади нее.

— Кто?.. Вы зачем? — спросила она, отступая.

— Мне дежурную сестру.

— Я дежурная.

— Брат у меня здесь, — Копылов решил держаться своей выдумки, так надежней. — Сегодня привезли — старший лейтенант Никитин.

— Как же быть? — растерялась сестра. — Не могу я. Надо врача вызвать.

— Я только на минуту. Никто и знать не будет, — убеждал Копылов с горячностью. Теперь ему и самому казалось, что добиться свидания совершенно необходимо. Сестра, когда он рассмотрел ее при свете, оказалась большеглазой девушкой лет двадцати. Она готова была с радостью