Разлуки и встречи - Дмитрий Гаврилович Сергеев - Страница 76

брыкался, и Копылов легко стянул с ноги второй сапог.

Выйдя на улицу, Федор вовсе перестал шататься — он не был сильно пьян. С того самого вечера он держал себя в узде: не позволял себе напиваться до бесчувствия. Лежа в кровати, долго ждал, когда Катерина разденется и придет к нему. Она не торопилась, стоя перед зеркалом в одной сорочке, разглядывала себя с вниманием, необычным для нее. Поймав его нетерпеливый взгляд, она смутилась и задула коптилку. Он удивился, что она вдруг застыдилась его.

Катерина села на край постели, он потянулся к ее бедрам. Она перехватила его руку и положила на свой живот. Он ощутил ладонью мягкую и теплую упругость ее тела.

— Ничего еще не слышно? — шепотом проговорила она.

Он не понял, о чем она, только поразился странному голосу, каким Катерина произнесла это.

— Второй месяц уже.

— У тебя будет ребенок? — догадался он.

Она промолчала.

— Почему раньше не говорила? — он убрал руку с ее живота и весь неприметно отодвинулся от нее. — Еще не поздно, можно что-нибудь сделать. Хочешь, поговорю с Синьковым?

— О чем?

— Будто не понимаешь? Он посоветует, что сделать, подскажет — он же врач.

Она осторожно легла рядом, вытянувшись на самом краю, будто боялась прикоснуться к нему.

— Ну, на самом деле, подумай, зачем сейчас эта обуза? — спустя много времени произнес он как можно рассудительней.

Катерина не отозвалась, он слышал только ее тихое дыхание.

— Что ты молчишь? — спросил он, начиная злиться на нее.

— Спи, — сказала она. — Скоро утро.

Зимнее наступление началось стремительно. Месяц спустя наши войска были уже много западнее Варшавы.

Шоссейная дорога перехлестнула деревню надвое. На окраине — аэродром. Штаб БАО и службы раскидали вдоль села. Двухэтажный панский особняк в роще занял авиаполк.

Копылов — он теперь старший лейтенант: после освобождения Варшавы многим повысили звания и дали ордена — с утра приготовился в дорогу. Накануне вечером командир автороты рассказал, что в предместье Варшавы видел безнадзорный склад — горы бумаги под открытым небом. Должно быть, поблизости немецкая типография располагалась.

— Вот видишь, — упрекнул Копылова начальник штаба. — А мы черт знает на каком дерьме документы составляем — стыдно подписывать. Утром бери штабную полуторку, поезжай в Варшаву. Без бумаги не возвращайся. Грузи полную машину — лишней не будет: обменим на что нужно. Да не забудь, прихвати канистру спирта — я распоряжусь — вдруг трофейщики часовых поставили; без спирта ничего не получишь.

Копылов влез в кабину. Шофер Багнюк, невыспавшийся (он в два часа ночи вернулся из штаба дивизии, куда отвозил дневную почту), с остервенением крутил заводную ручку. Мотор застучал, заскрипела разношенная от давности кабина. Багнюк запрыгнул на сидение, дал прогазовку.

Из штаба выбежал дежурный, замахал руками, чтобы не ехали.

— Чего еще? — Копылов, недовольный задержкой, высунулся из кабины.

— В хозяйство Лузина заверните: раненого в госпиталь подбросить — только что позвонили.

Санчасть помещалась в пятистенном доме по боковому проулку. Их уже ждали: Шура Чабанец и Синьков вывели раненого на крыльцо. Он весь был перебинтован — нос да глаза открыты. Свежая кровь проступила сквозь слои марли. Правый рукав гимнастерки отпорот, рука с накладками шин на перевязи. На плечи наброшена шинель с офицерскими погонами.

Копылов с трудом узнал Никитина.

— Отвоевался, — сказал тот вместо приветствия, перекривив губы в вымученной улыбке.

— На мотоцикле выворачивал с аэродрома на шоссе — врезался в «студебеккер», — объяснил Синьков.

Никитина посадили в кабину, со всех сторон обложив подушками — полотняными наволочками, наскоро напиханными соломой.

Копылов и Шура — она должна сопровождать Никитина до госпиталя — забрались наверх. Синьков подал Шуре новый полушубок.

Багнюк развернул машину, выехал на шоссе. Сверкающий, будто политый, асфальт изломанной чертой лежал посреди ослепительных полей. Снег был неглубоким, стерня торчала из-под него. От этого зимние пашни немного золотились на солнце. В сторонах раскиданы были жалкие деревеньки; грязные расхлестанные проселки отворачивали к ним. Навстречу один за другим мчались машины, груженные ящиками со снарядами: брезент яростно хлопал на ветру. Багнюку приходилось уступать середину дороги: на шоссе, вдали от КПП, властвовал неписаный закон: «студера». и ЗИСы принуждали водителей «газиков» держаться вплоть у кювета — а то спихнуть недолго. Для экономии бензина — на этот счет был суровый приказ по фронту, — выехав на гору, Багнюк выключил мотор, и под уклон машина разгонялась по инерции, не сдерживаемая тормозами.

Встречный ветер обтекал Шурочкин полушубок, но шинельку Копылова пробивал насквозь.

Он без досады мирился с неудобствами. Лишь забинтованная голова Никитина, которую видно было в зарешеченное заднее окошко кабины, не позволяла ему признаться самому себе, как он доволен нечаянной удачей.

Ближний госпиталь находился в небольшом городишке на полпути к Варшаве. Помещался он в старом кирпичном корпусе.

Солдат из команды выздоравливающих, небрежно обутый в ботинки без обмоток, принес носилки и расставил рядом с машиной. Копылов и Шура помогли Никитину выбраться из кабины. На носилки он лег сам, боязливо распрямляя тело. Шура Чабанец с документами Никитина побежала в канцелярию госпиталя. Копылов взялся за ручки носилок.

В полумраке коридора на оголенных стенах висели остатки прежней штукатурки.

— Осторожней: лестница, — предупредил санитар.

Копылов замедлился, ногой ощупывая истертые подошвами каменные ступени.

В пустой камере санпропускника, раскорячив дубовые ножки, стояла деревянная скамья, по-банному отбеленная водой и мылом. Санитар помог Никитину разуться, снять брюки. Дежурная сестра сложила одежду раненого в просторный куль, на котором черной краской был выведен номер.

— Посторонним не положено, товарищ старшин лейтенант, — заметила она Копылову.

— Федя, ни минутку, — попросил Никитин.

Копылов подошел, поразившись про себя, что Никитин назвал его по имени.

— Не знаю, выкручусь ли…

— Все будет олл райт, — с излишним для обстановки оптимизмом сказал Копылов.