Рассвет русского царства. Книга 14 - Тимофей Грехов - Страница 47

колено ходит по кругу, тяга дёргает раму вверх-вниз. Оборот колеса, ход пилы. Вся наука.

Доброслав присел рядом на корточки и прут у меня забрал.

— Стало быть, колено… вот эдак, — он повёл по земле свою борозду. — Тяга тогда длинная нужна. Короткую перекашивать станет, раму в пазах закусит.

— Верно. Чем длиннее, тем ровнее ход.

— А полотно? В сажень длиной? — Спросил Ерофей. — Этакого я не ковал.

— Я помогу, — тут же сказал Доброслав. — Полосу-то вытяну, а вот калить её ровно, чтобы винтом не повело… пробовать надо.

— Пробуй, — сказал я Доброславу. — Зубья руби крупные, вдвое против маховой пилы. И каждый зуб чуть отогни в сторону, один вправо, другой влево, через один. Пропил выйдет шире полотна, и пилу не закусит в сыром лесу.

— Развод, — сказал Ерофей. — Это мы знаем.

Место выбирали с час. Прошли берегом ниже плотины до ивовой заводи и вернулись. Третий жёлоб стоял у меня пустой, я закладывал его про запас, под будущее колесо. Возле него берег шёл полого, от воды до сухого было шагов сорок.

— Здесь, — сказал я. — Колесо на третий жёлоб. Сруб ставим вдоль берега, чтобы бревно с воды шло прямо на салазки. Лес гоним по реке плотами, вытаскиваем воротом на накат… вот сюда, на пологое. Накат рубим длинный, брёвен на нём должно лежать на неделю работы вперёд. И людей на всю пилу надо двое, подавать да оттаскивать.

(От авторов: водяные пильные мельницы в Европе XV века уже не редкость, старейший чертёж такой пилы с кривошипом оставил Виллар де Оннекур ещё в XIII веке. На Руси пильные мельницы появятся только в конце XVII века, а до того доску будут больше тесать топором из колотого бревна. Отсюда и слово «тёс».)

Потом к нам присоединился сын Доброслава. И пока мы обсуждали, что да как, он сходил к сараям и принёс топор с парой кольев. Первый кол, у верхнего угла будущего сруба, я вбил сам. Тем самым закладывая новое дело.

Глава 16

— Лови! — крикнул Томмазо и дёрнул шнур.

Челнок вылетел из короба, просвистел через зев и лёг в ловушку с другой стороны. Леонардо нажал вторую подножку: нити основы поменялись местами, бёрдо прибило уток. Второй бросок прошёл чисто. Третий тоже.

На четвёртом челнок встал посреди зева и повис в нитях.

— ДЬЯВОЛО! — Томмазо хлопнул себя по колену.

— Вот, — сказал Леонардо, повернувшись в мою сторону. — Каждый третий, каждый четвёртый раз. Я менял силу боя, менял шнур, ставил челнок тяжелее и легче… всё одно. До середины он летит всегда, а дальше, как повезёт.

Стан занимал половину столярной избы. Рама из сухого дуба, два вала, ремизки на блоках, батан с бёрдом. В дереве он был готов весь, и вторую неделю мы его уже просто доводили. Я отодвинул Леонардо, выпростал челнок из нитей и повёл ладонью по склизу, по доске, по которой челнок бежит через зев. У правого края ладонь шла гладко. К середине доска горбилась.

— Повело доску, — сказал я. — Совсем ненамного, а челноку хватает. Он на этом горбе подпрыгивает и зарывается носом в нижние нити.

Леонардо присел и приложил щёку почти к самой доске, закрыв один глаз.

— Вижу, — сказал он. — Моя ошибка. Я взял ель, потому что она лёгкая, но забыл, что она впитывает влагу. — Он ненадолго задумался. — Надо заменить на клён. Выстрогать, выгладить и натереть твёрдым воском.

— С воском не проблема, — сказал я. — У меня под боком целая свечная изба.

— Я помню, — Леонардо усмехнулся. — И хозяйку помню, такая красивая, что глаз отвести невозможно.

— А вот с этим словами по аккуратнее, — вроде бы по-дружески, но с явным остережением сказал я.

— Понял, не дурак, дурак бы не понял.

Я ухмыльнулся. Леонардо изучал русский язык очень быстро. И буду честен, я завидовал его уму.

Томмазо уже тащил с верстака кленовую доску и что-то громко доказывал Якопо. Якопо не спорил и делал вид, что слушает друга, а сам витал в своих мыслях.

Вторая беда сидела в самом батане. Бёрдо ходило в раме с люфтом, на прибое чуть перекашивалось и лохматило крайние нити основы. Мы по очереди совали пальцы в паз и решали: забить его наглухо или сажать на клей?

— Клин, — сказал я. — Клей не поправишь, когда дерево снова поведёт. Клин выбьешь и заменишь.

— Клин, — согласился Леонардо и перевёл это Томмазо.

Потом он отошёл к своему столу и подвинул мне лист. Лист был расчерчен столбцами, и в столбцах стояли цифры. К слову, мои цифры… арабские.

— Считал нить на основу, — сказал он. — Ширина полотна два локтя, на вершок десять нитей, да кромки, да угар… вот, гляди. Перемножил, сложил, вышло тысяча триста сорок. Потом не поверил себе и проверил на счётной доске. Час сидел. А тут всё уместилось в четыре строки, и ошибку видно сразу, она из столбца торчит.

— А во Флоренции как считают?

— Купцы этими цифрами давно пишут, у нас их всякий меняла знает. А нотариусы и цеховые книги всё по-римски, палочками. Мой отец нотариус, я этих палочек с детства сыт по горло, — он постучал ногтем по столбцу. — Но так, как ты показал… в столбик, разряд под разрядом, и ничто ни к чему не приколочено… такому меня не учил никто. Это удобнее в разы, боярин, и быстрее.

— Тогда пиши так всегда, — сказал я. — И этих двоих научи.

— Томмазо я уже учил, — вздохнул Леонардо. — Он считает на пальцах и говорит, что пальцы его ни разу не подводили.

Леонардо разучил небольшой раздел математики всего за неделю и уже гонял столбцы так, что я сам за ним не поспевал.

— Доску сменим, клин поставим… — я прикинул в уме. — Через сколько дней сядем ткать?

— Дерево будет готово через три дня, — сказал Леонардо. — А стан будет готов, когда соткёт первый локоть полотна и не порвёт ни одной нити. Это разные вещи, боярин. Между ними может лежать неделя, а может месяц.

— Пусть неделя.

— Пусть, — не стал спорить