Рассказы монгольских писателей. Том второй - Чимидийн Алагсай - Страница 45

замечательную песню и, слушая ее, смолкнет многоголосая лесная братия и ее запевала — лесной дятел…

Пятое июля тысяча девятьсот шестьдесят второго года. Наступил день нашей свадьбы. Поставленная по этому случаю восьмистенная юрта едва вместила всех родственников и друзей. Вот из-за стола поднялся мой дядя — он тамада, за ним первый тост. Произнеся благопожелание, дядя предложил гостям отведать всего, что приготовлено хозяйкой…

Свадебный стол ломился от яств, все громче звучал смех, радостное оживление нарастало. В первый и последний раз в жизни мне оказана честь сидеть во главе свадебного стола. Все было так торжественно, словно при вручении верительных грамот, и в то же время так близко сердцу, словно услышанное на заре ржанье жеребенка у привязи или сладостная мелодия моринхура, которая тысячекратно заставляет плакать солнце. И все вокруг было освещено, как негасимой лампадой, светом маминой души.

Но вот настала минута, которую я ждал с нетерпением: с бокалом в руках поднялся Ядма-певец. Едва он чуть слышно начал «Солнце мира дорогого», у меня будто гора с плеч свалилась, и я наконец с облегчением перевел дух.

Я слушал песню, и меня переполняла гордость: сколько замечательных песен сочинил мой народ — слушать не переслушаешь, сколько в нашей жизни прекрасного, как широки и бескрайни просторы моей родины — жизни не хватит обойти их.

Ядма пел и вместе с ним пела моя душа, отдаваясь песни без остатка. Лицо мое пылало огнем, по спине пробегал холодок.

«Слава богу! Маме, кажется, понравилось!» — взглянув на нее, отметил я про себя. Песня взволновала ее: было видно, как ей не терпится поблагодарить моего друга.

«Мама, родная, вот ты и вырастила меня, ты сидишь наконец на моей свадьбе и слушаешь песню «Солнце мира дорогого», — думал я, глядя на маму. — Мне так хочется при всех тебя обнять и расцеловать».

Как только звуки песни стихли, мама наполнила молоком до краев чашу и со словами: «Пусть душа твоя, сынок, будет такой же, как твоя песня!» — поднесла ее Ядме.

— Да сбудутся ваши благопожелания, — ответил Ядма, принимая из рук мамы чашу с молоком. Затем, как того требует обычай, он поднес чашу ко лбу и только после этого залпом выпил ее до дна.

Недаром говорят, что праздник у монголов начинается с протяжной песни. И правда, после того, как Ядма спел «Солнце мира дорогого», свадебное веселье, будто река в половодье, разлилось, забурлило.

Наконец пришло время маме произнести благопожелания молодым.

— Дети мои, — сказала она, — пусть тучнеют ваши стада, дай бог вам много детей! Пусть ваша жизнь всегда будет прекрасным праздником!

Она выпила свою рюмку, снова наполнила ее и преподнесла невестке.

Покраснев до ушей, дрожащим голосом невестка начала благодарить маму, гостей, но тут же запнулась на полуслове, и смущенно произнесла: «Я хочу спеть…»

Мне почему-то стало стыдно за нее, я почувствовал, как багровеют мои щеки…

Я не поверил своим ушам, когда она, поначалу очень тихо, а потом все громче и увереннее запела любимую мамину песню.

Край двух Хангаев

Как наяву

Видится мне.

Землю родную,

Бурный Тамир

Вижу во сне…

Я взглянул на маму: она сидела и плакала. Слезы радости, словно стремительные воды Тамира весной, бежали по ее щекам. И я представил себе, как весенним вечером мама, покрикивая: «Гурег, гурег, гурег», загоняет отару в загон…

Не дожидаясь, пока невестка закончит петь, мама обняла ее и, прижавшись мокрой от слез щекой к ее лицу, прошептала:

— Пой, дочка, пой! Пойте все вместе, дети мои!

Видно, песня затронула самые сокровенные струны ее души, и перед ее взором пронеслись прожитые годы…

Вдруг я услышал, что мама сама подпевает невестке. Каким жалким было это едва слышное, фальшивое пение. Да, мама не родилась певицей, но у нее есть другой великий талант — трогать людские сердца. И вот уже вслед за ней песню подхватили гости, и каждому виделась в эту минуту его родина — край двух Хангаев.

Я женился в тридцать два года, чтобы впервые в жизни услышать, как ты поешь, мама. Я хотел, чтобы сбылась твоя мечта и ты увидела мою свадьбу. Теперь я счастлив, что мою радость разделили со мной мои друзья, что она стала твоей радостью, мама!

ЭПИЛОГ

Солнце лучится радостной улыбкой, когда видит мою маму. А под его яркими лучами пробуждается, оживает природа.

Я не знаю, сколько тысяч лет, искрясь на солнце, несет свои прозрачные воды Тамир. Но мне доподлинно известно, что все шестьдесят весен своей жизни моя мама встречала на берегу этой реки.

Сколько времени я растратил попусту за свои тридцать два года. А вот мама, я уверен, не потеряла зря и минуты. Это знает наше яркое солнце, которое вот уже больше двадцати тысяч дней подряд каждое утро первым приветствует ее. Это могут подтвердить пройденные ею дороги, длиною тоже в двадцать с лишним тысяч дней.

Мамины виски посеребрила седина, по широкому лбу пролегли глубокие морщины. В ее спокойном уверенном взгляде как в зеркале отражается все пережитое — большие и малые хлопоты и заботы. Уверен, если вам доведется увидеть мамино лицо, вы поймете, насколько оно прекраснее того портрета, который я тщетно пытаюсь нарисовать.

Война, дзуд года обезьяны[8], страшный недуг брата, — все это оставило свои следы на ее лице.

Милая моя мама, ты всю жизнь жила своим умом и своим трудом, ты делала людям только добро, из кладезя твоих достоинств нам, детям, черпать не перечерпать до самой смерти.

Всю свою жизнь ты жила для нас. «Пусть я хлебнула горя, зато дети будут жить в радости, пусть я буду страдать, лишь бы дети узнали, что такое счастье», — так рассуждала ты всегда.

Милая мама! За каждое мгновение твоей жизни, посвященной мне без остатка, я перед тобою в неоплатном долгу. И потому обещаю: отныне все мои книги будут гимном тебе!

Всякий раз, когда, прижав к своей груди, ты ласково гладила меня по голове, у меня сладко замирало сердце. Я неустанно ощущаю твою любовь, мама, и знаю, что никто не будет меня любить так, как ты.

Я люблю тебя, мама! Давно прошло то время, когда я, босоногий мальчишка, даже любя тебя, делал то, что ты не позволяла делать, говорил, что не следовало говорить, спрашивал, о чем не надо было спрашивать.

Теперь уж я не спрошу, почему, когда ты доишь корову, струйка молока, падая в ведро, звенит очень странно «цур, цур» — совсем не так, как под руками тетушки