Пятно на репутации его светлости - Алиса Князева - Страница 37

кисть в умбру, добавляю чуть-чуть зелёного для глубины фона… От усталости в пальцах появляется лёгкое покалывание. На секунду мне кажется, что я даже чувствую запах блинов, слышу треск дров. Может быть, с кухни тянет? Хотя не должно, наверное, воображение разыгралось. Я моргаю, и наваждение исчезает.

Последний час уходит на детали: блики на медной ручке сковороды, тень от поварского колпака, несколько искр, вылетающих из печи. Я пишу их кончиком тонкой кисти, едва касаясь холста.

Наконец, откладываю кисть в сторону и отхожу к двери, чтобы оценить результат на расстоянии.

Вроде бы неплохо. Достаточно для того, чтобы продать.

Но теперь встаёт другой вопрос. Где мне прятать картину, пока краски не высохнут?

Глава 33

Я стою посреди мастерской, обвожу взглядом стены, заставленные холстами, и пытаюсь найти место, куда никто не сунет нос. Масло сохнет долго — день, может, два. А может и дольше, но будем надеяться на лучшее. И если кто-то случайно заденет свежую работу… всё пропало. И репутация, и картина, и мой единственный шанс раздобыть денег.

В углу, у дальней стены, грудой свалены испорченные холсты. Похоже, Сергей отправляет туда всё, что не получилось: кривые натюрморты, неудавшиеся пейзажи, этюды с нарушенной композицией. Возможно иногда он возвращается к ним, когда совсем уж нечего делать, но я скорее поверю, что это кладбище холстов никогда не будет разобрано. Выглядит как идеальное место.

Поднимаю полотно, осторожно, чтобы не смазать краску, и несу к завалу. Пальцы ноют от усталости, спина затекла, а в висках пульсирует — сказались несколько часов непрерывной работы.

Пристраиваю картину позади других холстов, разворачивая её так, чтобы лицевая сторона ни с чем не соприкасалась.

Отступаю на шаг, оцениваю. Вроде незаметно. Тут столько всего, что если не приглядываться, можно и не заметить хорошую картину среди ярких всполохов. А Сергей, судя по его состоянию сегодня утром, в ближайшие дни даже в мастерскую не заглянет, не то что сюда. Он слишком занят восстановлением душевного равновесия.

Лишь бы именно сегодня-завтра никто не решил навести тут порядок и выбросить испорченные картины.

Выдыхаю. Теперь вторая часть плана.

Мой местный отец.

От одной мысли о предстоящем разговоре внутри всё холодеет. Фёдор Степанович Шубин, купец первой гильдии, человек с тяжёлым характером. Он выставил родную дочь за порог и захлопнул дверь перед её носом. А между прочим, в тот день Настя получила травму из-за сосульки, и никакого сочувствия от отца не последовало.

Но я пойду к нему не просить денег, а предлагать их заработать. Это меняет дело. Так ведь?

Хотя бы в теории, так.

Спускаюсь, накидываю пальто и уже у дверей вспоминаю, что по всем правилам приличия мне полагается попросить у мужа разрешения выйти из дома. Или хотя бы предупредить. Книга по этикету, которую я исправно штудирую последние дни, очень доходчиво объясняет: благородная дама не покидает дом без сопровождения и без ведома супруга.

Вот только после его выходки, мне плевать на правила! Пусть сам их соблюдает. Со своим ледяным спокойствием и мерзкой привычкой обвинять меня во всех грехах сразу!

Тем более, похоже, Настя уже так делала. В тот самый день, когда я оказалась на её месте, она была одна, и не факт, что кого-то предупредила. Наверное, действовала на эмоциях. Не зря же она просила помощи у отца.

Интересно, что именно тогда случилось? Может быть, однажды вспомню…

Нанять экипаж удаётся быстро — на углу улицы всегда дежурят извозчики. Я называю адрес отцовского дома, забираюсь внутрь и откидываюсь на сиденье. Старая кожа пахнет табаком, рессоры скрипят, но это даже приятно: какая-никакая, а свобода.

За окном проплывает заснеженный Светлоярск, готовящийся к масленице. Люди в тулупах и длинных пальто, бабы с корзинами, мальчишки, играющие в снежки. У торговых рядов мужики в валенках и огромных шапках разгружают сани, из открытой двери трактира повалил пар — запахло хлебом и пряностями. Извозчик придерживает лошадь, пропуская встречные сани, и я успеваю разглядеть сценку, от которой я испытываю почти физическую боль от того, что в карманах не оказывается карандаша.

Две старухи у лотка спорят из-за товара. Одна, дородная, в платке с красными цветами, тычет пальцем и что-то яростно доказывает продавцу. Вторая, сухонькая, с поджатыми губами, тянет свёрток на себя. Продавец, молодой парень с красным от мороза носом, беспомощно разводит руками. Свет падает на них так, что тени ложатся длинными синими полосами, а пар от дыхания превращается в облако, в котором тонут все трое.

Боже, как бы я это написала. Широкими, свободными мазками, почти импрессионистически — впрочем, об этом слове здесь ещё никто не слышал. Серия бытовых зарисовок из жизни города. «Светлоярские типажи». Или «Масленица в губернии». Зритель чувствовал бы мороз, слышал гомон, ощущал запах горячих пирожков. Я бы сделала свет главным героем, ведь он превращает обычную уличную ссору в театральную сцену.

Надо было взять бумагу и карандаш. Обязательно возьму в следующий раз!

Экипаж дёргается и сворачивает на знакомую улицу. Сердце начинает биться быстрее. Вот и отцовский дом. Резные наличники, тяжёлая дубовая дверь, вывеска фотоателье напротив.

Воспоминание о том, как я валялась на этом крыльце с разбитой головой, пока родной отец хлопал дверью, накатывает без предупреждения, и я стискиваю зубы. Нет, сейчас я не та замёрзшая, растерянная девочка. У меня есть цель и есть что предложить.

Поднимаюсь на крыльцо и стучу. Тяжёлым, начищенным до блеска кольцом — три раза, как когда-то учила память прежней Насти.

Дверь открывает пожилая служанка в тёмном платье и белом переднике. Я не помню, как её зовут, но она узнаёт меня сразу и всплёскивает руками:

— Барышня! Ох, Анастасия Фёдоровна! А мы уж и не чаяли…

— Доложи хозяину, — говорю я спокойно. — По делу.

Она исчезает в глубине дома, а я захожу в прихожую — туда, где неделю назад стоял мой «отец» и говорил, что умывает руки. Здесь ничего не изменилось: тот же запах воска и табака, те же тяжёлые шторы, та же лестница на второй этаж. Теперь меня не колотит от холода и страха.

Фёдор Степанович выходит через несколько минут. Он в домашнем сюртуке, без галстука, но с неизменным перстнем на пальце. Борода чуть растрёпана, глаза цепкие, внимательные. Он не обнимает меня, и даже не улыбается. Просто останавливается в дверях гостиной и складывает руки на груди.

— Явилась, — говорит он, но без злости. Скорее устало. — Что на этот раз? Опять денег? Я сказал, не дам.

— Добрый день, папенька, — я изображаю лёгкий поклон, ровно такой, какой предписывает этикет для приветствия старших. — Я не за деньгами. Я с деловым предложением.

Он хмыкает. Но взгляд меняется: из устало-отстранённого становится оценивающим. Купеческая жилка