Путник и лунный свет - Антал Серб - Страница 40

дней в «Popolo d'Italia» ему бросилось в глаза знакомое имя: La Conferenza Waldheim. Он прочёл статью, извещавшую, что Родольфо Вальдхейм, всемирно известный венгерский филолог-классик и религиовед прочёл в Accademia Reale лекцию под названием «Aspetti della morte nelle religioni antiche». Лекция, – ликовал пылкий итальянский журналист, – представила в совершенно новом свете не только понятие смерти в античных религиях, но и сущность смерти как таковой, явив собою заодно и важный документ итальянско-венгерской дружбы; публика с воодушевлением приветствовала блестящего учёного, чья молодость также приятно удивила слушателей.

Этот Вальдхейм не может быть никем иным, кроме как Руди Вальдхеймом, констатировал Михай, и его охватило некое приятное чувство, Руди Вальдхейма он когда-то очень любил. Они вместе учились в университете. И хотя оба не слишком легко заводили дружбы – Михай потому что презирал чужаков, тех кто не бывал в доме у Ульпиусов, Вальдхейм потому чувствовал, что любой по сравнению с ним невежа, дешёвка и пошляк, – но какая-то дружба между ними все-таки наладилась на почве религиоведения. Дружба не особо прочная. Вальдхейм уже тогда страшно много знал, на всех языках прочел всё что нужно было, с блеском и охотно разъяснял внимавшему Михаю, но потом обнаружил, что религиоведческий интерес Михая не так уж глубок, учуял в нём дилетанта, и с подозрением отстранился. А Михая как раз громадная подготовка Вальдхейма и ошеломила, он думал, если столько знает начинающий религиовед, то сколько же тогда знает бородатый практикующий религиовед, и струсил. К тому же вскоре он бросил учёбу в университете. А Вальдхейм уехал в Германию, чтобы у ног великих совершенствовать себя в науке, так что они совсем потеряли друг друга из вида. Годы спустя из газет Михай узнал о некоторых этапах стремительной научной карьеры Вальдхейма, и когда Вальдхейм стал университетским преподавателем, то был очень близок к тому, чтобы написать ему поздравление, но так и не написал. Лично они не встречались.

И вот теперь, читая его имя в газете, он вспомнил о совсем особенном обаянии Вальдхейма, о котором за это время успел позабыть: фокстерьерью живость и свеченье наголо обритой круглой головы, дивную разговорчивость, Вальдхейм постоянно, громко, длинными безупречными предложениями, и большей частью интересно разъяснял, предположительно, и во сне тоже; неуёмную его витальность, постоянный голод по женщине, с каким он деятельно окружал не всегда даже привлекательных сотрудниц; и главное, то свойство, которое сам он вслед за Гёте, но слегка кривясь, именовал одержимостью: то как наука, отдельные её частности и абстрактное целое, понятие Духа постоянно держали его накалённым добела, никогда он не бывал безразличен, вечно был захвачен чем-то, как раз обожал какое-нибудь великое и по возможности античное проявление Духа, как раз ненавидел какую-нибудь «пошлую», «дешёвую» или «бездарную» чушь, и вечно впадал в транс от слова: Дух, видимо, что-то для него значившее.

Воспоминание о витальности Вальдхейма подействовало на него неожиданно освежающе. По внезапно обуявшему его желанию хоть ненадолго встретиться с Вальдхеймом, он вдруг осознал, в каком безмерном одиночестве живёт уже неделями. Одиночество, правда, неизбежно сопутствовало ожиданию рока, единственному его занятию в Риме, и ни с кем не разделимому. Но только теперь он заметил, как глубоко погрузился уже в терпеливое и полусонное ожидание и чувство гибельности, как тинно затягивает его туда, к дивным глубоководным чудищам; резко выдернул голову из воды, и вдохнул.

Нужно встретиться с Вальдхеймом; и даже некая возможность практического решения забрезжила. В той статье, что сообщала о лекции Вальдхейма, шла речь ещё и о каком-то приёме, что Коллегиум Хунгарикум давал в Палаццо Фальконьери, своей резиденции. Михай припомнил, что в Риме есть какой-то Коллегиум Хунгарикум, где живут молодые стипендиаты, будущие художники и ученые; там наверняка знают адрес Вальдхейма, если он не просто там и живет.

Узнать адрес Палаццо Фальконьери оказалось легко: он стоял на Виа Гиулия, недалеко от Театра Марцелла, в тех краях, где он больше всего любил скитаться. Он и сейчас прошел переулками гетто и вскоре уже стоял перед красивым старинным палаццо. Портье был благосклонен к нему, и сообщил, что профессор в самом деле проживает здесь, но в такое время спит. Михай удивлённо посмотрел на часы, было уже полодиннадцатого.

– Да, – сказал портье, – господин профессор каждый день спит до полудня, и будить его не позволено, да и бестолку, у него отличный сон.

– Ну, тогда я пожалуй вернусь после обеда.

– Увы, после обеда профессор опять ложится спать, и его опять нельзя беспокоить.

– Когда же он не спит?

– Всю ночь, – сказал портье благоговейно.

– Ну тогда лучше всего будет, если я оставлю свою визитную карточку и адрес, и господин профессор меня известит, если пожелает встретиться.

Когда ближе к вечеру того же дня он вернулся домой, его ждала телеграмма, Вальдхейм звал его к себе на ужин. Михай тут же сел на трамвай и покатил к Палаццо Фальконьери. Он любил С, эту фантастическую трамвайную линию, что следовала туда в объезд половины города, местами лесом, перед Колизеем останавливалась, скребла развалины Палатина, неслась берегом Тибра, по обе стороны рельс шествовала кавалькада тысячелетий, и всё это за каких-то четверть часа.

– Входи, – воскликнул Вальдхейм, когда Михай постучался, но дверь, которую он хотел открыть как-то застопорилась.

– Погоди, я сейчас… – воскликнул изнутри Вальдхейм, и спустя некоторое время дверь открылась.

– Заклинило слегка, – сказал Вальдхейм, указуя на хребты книг и рукописей. – Давай же, входи.

Со вхожденьем оказалось не так-то просто, поскольку пол по всей комнате покрывали разнообразные предметы. Помимо книг и рукописей бельё Вальдхейма, его вопиюще светлая летняя одежда, на удивленье много обуви, плавательное и прочее спортивное снаряженье, газеты, консервные банки, коробки из-под конфет, письма, репродукции и женские фотокарточки.

Михай несколько смущенно огляделся по сторонам.

– Я, знаешь ли, не люблю когда убирают, пока я здесь – разъяснял Вальдхейм. Горничные такой беспорядок устраивают, потом ничего найти не могу. Присаживайся, пожалуйста. Постой, я сейчас…

Он смахнул несколько книг с верхушки одного из книжных хребтов, который оказался стулом, и Михай робко присел. Беспорядок всегда приводил его в замешательство, а этот беспорядок ко всему источал ещё и ауру благоговения перед святыней науки.

Вальдхейм тоже уселся, и тут же стал разъяснять. Он разъяснил, почему склонен к беспорядку. Склонность его имела множество отвлеченных, духовных причин, но и наследственность тоже сыграла свою роль.

– Мой отец, я наверно уже рассказывал тебе, был художником, может ты даже помнишь его имя. Он тоже никому не позволял прикасаться к предметам, скапливавшимся у него в мастерской. Со временем никто уже кроме него не мог передвигаться