Путник и лунный свет - Антал Серб - Страница 24

Ну я и приехала. И весь день искала её, и не нашла. И никто в этой мерзкой дыре не может мне объяснить, где она тут. Будьте добры, скажите, куда они подевали эту картину?

Михай и доктор переглянулись.

– Картина Леонардо? В Фолиньо никогда такой не было, – сказал доктор.

– Не может быть, – обиженно сказала девушка. – Французский господин сказал. Сказал, что на ней очень красивая корова, и гусыня, и кошка.

Михай рассмеялся.

– My dear lady, всё очень просто: французский господин вас обманул. В Фолиньо нет картины Леонардо; я правда, не знаток, но у меня такое ощущение, что у Леонардо и картины такой нет, на которой изображены корова, гусыня и кошка.

– Зачем же он тогда сказал?

– Вероятно, затем, что у циничных европейцев принято сравнивать женщин с этими животными. Только европейских женщин, разумеется.

– Не понимаю. Неужели вы хотите сказать, что французский господин надсмеялся надо мной? – спросила она покраснев.

– Увы, можно выразиться и так.

Девушка глубоко задумалась.

– Вы не француз?

– Нет. Я венгр.

Девушка махнула рукой, что, мол, теперь. Потом обернулась к Элсли:

– Но вы ведь англичанин?

– Да. Отчасти.

– И вы того же мнения, что и ваш друг?

– Да, – сказал Элсли, печально кивая.

Девушка опять некоторое время размышляла, затем руки её сжались в кулаки.

– А ведь как я с ним по-хорошему! Хоть бы знать, как зовут негодяя!

Глаза её наполнились слезами. Элсли утешал её:

– Ну, невелика беда. Зато теперь запишете в блокнот, что были и в Фолиньо.

– Записала уже, – всхлипнула девушка.

– Вот видите, – сказал Михай, – А завтра вернётесь себе в Перуджу, и продолжите ученье. Я провожу вас на вокзал; мне и самому ведь случалось уже сесть не на тот поезд…

– Да разве же в этом дело! Стыд, стыд! Так обойтись с бедной беззащитной женщиной! Говорили же мне, остерегайся европейцев. Но у меня такой прямой характер. У них тут виски есть?

Потом они пробыли вместе до полуночи.

Михая присутствие девушки взбодрило, он тоже выпил виски, и стал разговорчив, хотя разговаривала его по большей части девушка. А доктор притих, он был робок по натуре, и девушка ему довольно сильно нравилась.

Девушка – её звали Миллисент Ингрэм – была очаровательна. Очаровательна, особенно как искусствовед. О Луке делла Роббиа она слыхала, что это такой город на берегу Арно, и утверждала, что побывала в Париже в мастерской у Ватто. «Ужасно милый старичок», сказала она, «только руки у него грязные и не люблю, когда меня в прихожей целуют в шею». При этом она бесперебойно говорила об истории искусства, страстно и свысока.

Понемногу добавилось ещё, что девушка дочь довольно богатых родителей из Филадельфии, что дома она пользуется довольно большим авторитетом в хорошем обществе, по крайней мере, она так считает, что, похоже, ею овладела какая-то руссоистская тяга к одиночеству и природе, которую воплощала для неё Европа. Брала курсы в Париже, Вене и других хороших местах, по семестру в каждом – но ничего к ней не пристало. Она сохранила американскую неиспорченность духа.

И тем не менее, возвратясь домой, Михай довольно насвистывал себе под нос, и апатия покинула его. «Миллисент», произнёс он. Надо ж, кого-то и в самом деле зовут Миллисент! Миллисент.

Миллисент Ингрэм не была сводящей с ума, вышибающей слезу американской красоткой, какие встречались ему Париже в послевоенные годы, когда все кроме них было так безобразно на этом свете. Миллисент могла бы занять место лишь во втором ряду американских красоток. И всё-таки она тоже красивая, хотя, пожалуй, красивая это уж слишком, с таким невыразительным лицом. Но по крайней мере, очень хорошенькая, с маленьким носом и большим и крупно накрашенным здоровым ртом, великолепной спортивной фигурой; мышцы её выглядели упругими, как резина.

И она была американкой. Всё-таки из той породы, которая поставляла в Париж очаровательных и прекрасных в те времена, когда Михай был ещё молод. «Чужестранка» тоже принадлежит юности, бродяжническим годам. И позже вечная ностальгия по ним, ведь в годы бродяжничества ты ещё неуклюж и труслив, и упускаешь лучший шанс. Михай много лет уже как жил в Пеште, и любови его все до единой были пештские. Чужестранка чуточку обозначала его юность. И вызволенье, после Эржи, после серьёзного брака, после долгих серьёзных лет. Наконец-то приключение, что-то, что возникает нежданно и тяготеет к нежданной развязке.

И глупость Миллисент тоже притягивала. В глубочайшей глупости есть что-то головокружительное, влекущее как воронка, как тлен. Втягивающая сила вакуума. Так вышло, что проводив Миллисент на вокзал, ещё до покупки билета, он сказал:

– Зачем вам ехать обратно в Перуджу? Фолиньо тоже город. Оставайтесь лучше здесь.

Миллисент подняла на него свои большущие тупо-серьёзные глаза и ответила:

– Вы правы.

И осталась.

Было жарко; весь день они ели мороженое и разговаривали. У Михая была способность, так страшащая в английских дипломатах их коллег: при необходимости он умел быть на редкость глупым. Миллисент не замечала никакой разницы в уровне их умственного развития, более того, в силу своих искусствоведческих познаний ощущала превосходство над ним, и это было ей очень приятно.

– Вы первый европеец, умеющий оценить меня интеллектуально, – сказала она. – Большинство европейцев такие тупые, и у них нет чутья к прекрасному.

Он завоевал доверие Миллисент целиком. К вечеру он уже знал о Миллисент всё; но ничего, что стоило бы знать.

Вечером в кафе они встретились с Элсли. Доктор очень изумился, что застал ещё девушку в Фолиньо.

– Знаете, я так думаю, – сказала Миллисент, – что нельзя всё время заниматься вопросами искусства. Один мой знакомый доктор сказал, что непрерывное интенсивное мышление портит кожу. Правда же? В общем, я решила немного отвлечься. Дам себе духовную передышку. Ваш друг так успокаивающе влияет на меня. Такая добрая, простая, гармоническая душа. Правда ведь?

Элсли удрученно принял к сведению, что пациент ухаживает за американкой, и стал ещё тише. Ему всё ещё нравилась Миллисент. Она совсем не такая, как итальянские женщины. Только англосаксонка может быть так чиста, так безгрешна. Millicent – innocent, что за дивная рифма была бы, будь он поэтом. Ну, ничего. Главное, что доброму венгерскому пациенту явно на пользу эта с неба свалившаяся забава.

На другой день Михай с девушкой совершили большую прогулку. В сельском трактирчике они до отвала наелись лапши, затем прилегли в одной классического вида рощице и уснули. Когда они проснулись, Миллисент сказала:

– Есть один итальянский художник, он точь-в-точь такие деревья писал. Как же его?

– Боттичелли, – сказал Михай и поцеловал её.

– Ооо! – с испуганным лицом сказала Миллисент и