Protectores et conservatores. Ливонская политика Ягеллонов в XVI веке - Даниил Александрович Бессудн - Страница 14

архива королевской канцелярии в Кракове[234].

Кроме Альбрехта, архивные изыскания по поводу протекторства проводили и сами литовцы. В 1519 году были собраны и включены в состав Литовской метрики постановления Базельского собора 1435 года, касающиеся правового подтверждения статуса великого князя Литовского как протектора Рижского архиепископства[235], что подтверждает интерес литовской стороны к данному вопросу. Поиск соответствующих актов производился, очевидно, с целью укрепления позиций Альбрехта Бранденбургского и Сигизмунда I в ливонском вопросе. Участие в изысканиях Альбрехта принимал виленский епископ Иоанн, который оказал помощь агенту герцога Миколаю Нипшицу. В письме Нипшица к Альбрехту от 2 марта 1534 года говорится, что архиепископ из своего расположения к Альбрехту и Вильгельму готов выслать копии большого количества папских булл и императорских привилегий, а также постановлений Всеобщего собора в Базеле и многих других документов, доказывающих, что Рижская епархия и некоторые другие диоцезы были отданы под протекторство великого князя Литовского, которому вверялась их защита и оборона[236]. Забегая вперед, можно отметить, что вышеупомянутые документы в 1555 году послужили в качестве оснований для привлечения к разрешению политического кризиса в Ливонии другого протектора Рижского архиепископства, датского короля Кристиана III (1503–1559)[237].

Из информации, содержащейся в переписке герцога Прусского, можно понять, что к середине 30-х годов XVI века им было обнаружено большое количество старинных актов по вопросу протекторства, часть которых была получена из архива виленского капитула. К сожалению, невозможно установить характер этих документов, за исключением двух, упомянутых в переписке, а именно постановлений Базельского собора 1435 года и привилегии Карла V 1521 года. Юридические акты, подтверждающие древность прав великого князя Литовского и короля Польского как протекторов Рижской епархии, и среди прочего императорская привилегия 1366 года[238] могли оказаться весомыми доводами в пользу правомочности их вмешательства во внутриливонские дела, в частности, в споры по поводу «коадъюторского дела». Учитывая явную взаимосвязь этого дела с проводимыми Альбрехтом изысканиями документов по протекторству, можно утверждать, что эта привилегия не была формальностью, но имела смысл как правовая категория, обладавшая значительным потенциалом в силу своего древнего происхождения, а также императорского и папского авторитета. В расследованиях Альбрехта по протекторству надо особо отметить подчеркнутое внимание к Сигизмунду I именно как к великому князю Литовскому. По всей видимости, это объясняется тем фактом что Литва не имела отношения к заключению Краковского договора 1525 года, а потому не ассоциировалась с секуляризацией Тевтонского ордена и инкорпорацией Орденской Пруссии, в отличие от Польши, чьи действия вызывали в Ливонском ордене негативную реакцию. К тому же Великое княжество Литовское действительно имело более давние и интенсивные связи с государствами Ливонской конфедерации, нежели Польша, и куда активнее участвовало в исторической судьбе Ливонии.

Очередной раунд противостояния Рижского архиепископа и Ливонского Ордена в конце 20-х — начале 30-х годов XVI века вновь придал актуальность вопросу о протекторстве-консерватуре. Характерной особенностью этого момента стало то, что на роль консерватора и протектора Рижской епархии попытался претендовать герцог Прусский, стремившийся таким образом узаконить назначение своего брата Вильгельма Бранденбургского коадъютором Рижского архиепископа. В таком качестве герцог Альбрехт фигурирует в договоре 1529 года, и это был первый случай применения протекторства не в форме декларации, а в качестве правовой нормы, причем в контексте вполне конкретных обязательств договаривающихся сторон. Однако своими действиями Альбрехт привлек к теме протекторства внимание сюзерена, Сигизмунда I, поскольку тот также решил выступить как протектор и консерватор Рижской епархии. Этот жест не остался незамеченным: с момента назначения Вильгельма коадъютором прусский герцог более не пытался позиционировать себя в качестве протектора Рижской епархии, безропотно уступив это звание сюзерену и занявшись поиском правового обоснования для уточнения соответствующих данному статусу властных прерогатив. По мере знакомства с копиями и оригиналами древних актов о протекторстве обнажился скрытый потенциал этого правового концепта, способного при должном использовании стать эффективным инструментом в ливонской политике Ягеллонов.

Последовав примеру своего вассала, Сигизмунд I использовал статус протектора и консерватора для того, чтобы принять участие в разрешении «коадъюторского вопроса» в Рижском архиепископстве, поддержав выгодного для себя кандидата вопреки желанию Ордена и ливонских сословий. Неудивительно, что факт вмешательства Ягеллонов в избрание коадъютора породил у членов Ордена и ливонского рыцарства опасения, что вслед за назначением Вильгельма последует заключение неравноправного союза Ливонии с Сигизмундом I, а затем и установление зависимости от Польско-Литовского государства[239]. Как показало время, их опасения были отнюдь не безосновательными, однако внешне- и внутриполитическая ситуация, позволившая Ягеллонам в полной мере использовать данный правовой концепт, сложилась в Ливонии лишь к середине XVI века.[240]

Глава 5

План инкорпорации

В 1539 году умер архиепископ Томас Шонинг, и его преемником, несмотря на сопротивление рижского магистрата, был провозглашен Вильгельм Бранденбургский (1539–1563). Ситуация несколько стабилизировалась лишь в октябре 1546 года после подписания договора в Ноермюллене, согласно которому нового главу ливонской церкви официально утвердили в качестве государя Риги, но без права духовной юрисдикции, поскольку подавляющее число рижан к тому времени уже исповедовало протестантизм[241]. Вильгельм был вынужден постоянно считаться с их скрытым противодействием, равно как и с отсутствием лояльности у формально подчиненных ему ливонских прелатов, которые стремились перераспределить образовавшийся вакуум власти в свою пользу[242]. Архиепископ, стремясь сохранить собственное положение, решил искать ее у иностранных государей, взяв курс на сближение с новым королем Польши и великим князем Литовским Сигизмундом II Августом, а также с датским королем Кристианом III, к которым он обращался с просьбами поддержать Рижское архиепископство в качестве его протекторов. Апеллируя к древнему праву, Вильгельм прежде всего надеялся получить защиту от многочисленных нападок Ордена, участившихся в годы правления магистра Генриха фон Галена (1551–1557)[243].

Внутренние конфликты дополнялись внешним давлением на Ливонию со стороны ближайших соседей. Сохранялась угроза нападения со стороны Швеции и Дании, и в 1551 году из-за слухов о возможной шведской агрессии в Ливонии проводились спешные военные приготовления[244]. Вполне реальные черты стала приобретать угроза вторжения со стороны России, поскольку во время русско-ливонских переговоров 1554 года царь Иван IV Васильевич (1533–1584) выдвинул требование уплаты Дерптом «юрьевской дани», угрожая в противном случае начать войну[245]. Не в лучшем состоянии находились также отношения ливонского магистра с Польско-Литовским государством. Регулярные вооруженные нападения на приграничные литовские земли, организуемые комтуром Дюнабурга Вильгельмом Фюрстенбергом[246], и аналогичные мероприятия со стороны Литвы, которыми прославился троцкий воевода Николай Радзивилл[247], придавали отношениям магистра и Сигизмунда II Августа ощутимую напряженность.

Проблема границы многократно поднималась в переписке[248], однако предложение Вильгельма об очередном определении