Проблема Аладдина - Эрнст Юнгер - Страница 4

рядом с ними, под ними и над ними имелось еще нечто, что, задним числом по крайней мере, умягчало, если не санкционировало, страдание. Это нечто присутствовало в самом времени, о чем свидетельствуют здания и произведения искусства: песни, картины вплоть до ремесленных изделий – из олова, серебра, фарфора. Они и сегодня несут утешение своим звучанием, видом; а еще свободная мысль о больших системах вплоть до самоиронии. Как-то в Потсдаме перед разводом караулов старый Фрицviii спросил у одного из генералов: «Вы ничего не замечаете?» Генерал не знал, что ответить, и старик сказал: «Их так много, а нас так мало». Может, все произошло в тот самый день, когда зрелище привело в восторг Джеймса Босуэлаix, шотландского либерала, точнее, анархиста.

По сравнению с формой, которая нравилась даже дамам, наша отвратительная, серая. Мы живем во времена, не заслуживающие произведений искусства; страдаем, не имея оправданий. Не останется ничего, кроме гула шеолаx. И сегодня принуждение встречает одобрение. Но вместе с тем растет печаль, распространяющаяся даже на негров, и моя меланхолия в этом участвует.

Я, конечно, размышлял о том, как бы избавиться от моего злого духа. О войне нечего было и думать – там-то многие проблемы решаются сами собой. Я представлял: вот мы с музыкой выдвигаемся и прибываем на фронт. И как только мы рассыплемся по линии огня, я убью Штельмана. Какое удовольствие – своего врага надо знать. Но на войну рассчитывать не приходилось, кроме того, в случае серьезного поворота событий кадровые военные останутся в канцеляриях. Уж кто-кто, а они незаменимы.

Разумеется, думал я и о дезертирстве, однако тут имелось одно «но». Границы были почти непроницаемы, и, прежде чем доберешься до полосы минных заграждений, придется преодолеть множество препятствий. Туда в караул отправляли только избранных. По меньшей мере нужен товарищ – но кому довериться? Каждый мог оказаться агентом. Я отбросил эту мысль; лихачество не по мне.

Да и слово «дезертирство» коробило мой слух. В подобных вопросах я ретроград, правда, не потому что считаю необходимым соблюдать договоры, заключенные с атеистами. Даже они, хоть и называют ее иначе, не отказываются от присяги на знамени. Это-то было мне безразлично, но не мое самоуважение.

В конце концов я мог пальнуть в себя на стрельбище или во время чистки оружия. Без сомнения, Штельман вывел бы самострел и не ошибся бы. После самоубийства самострел считается самым страшным, верхом дезертирства. Поэтому существуют особо гнусные предписания насчет погребения самоубийц.

Кто их не знает, горестных ночей? Ворочаясь на соломенном тюфяке, я становился собственной тенью. Физическому уничтожению предшествовало моральное. В такой ситуации в конечном счете неизбежна молитва.

Помогла ли она, судить не берусь. В любом случае, что бы им ни способствовало, произошли перемены.

Полоса препятствий являлась одним из пунктиков нашего капитана; каждую тренировку нас гоняли через целый ряд препятствий. Капитан стоял при этом с секундомером. Мы прыгали через канавы и барьеры, карабкались по штурмовым лестницам, продирались через колючую проволоку. В конце стояла стена, через которую надо было перелезть – высокая. В тот день мне повезло. Обычно по стене спускаются на руках; я решил показать высший класс и, спрыгнув, успешно сломал ногу; меня унесли санитары.

Рентген в лазарете показал спиралевидный перелом. Провели несколько операций; пришлось проваляться три месяца, пока врач не сказал: «На покой; ваша служба окончена».

Несчастный случай во время прохождения службы – идеальная комиссация, почти универсальный пропуск. Хромая и опираясь на палку во дворе санатория, я думал о будущем. Стояла осень, еще цвели астры, светило октябрьское солнце.

Попадая в трудное положение, например в тюрьму, приходится смиряться. Еще лучше извлечь пользу. Тогда трудности служат ступенью на пути к самореализации. Сходным образом дело обстоит и с успехами: их нельзя принимать слишком легко. Всегда найдется козырь постарше.

Когда мы позже, в первый год брака, по вечерам играли с Бертой в шашки, в мюле, она иногда говорила: «Ну ты и бестия – каждый раз ставишь мне мат».

Так и здесь. С предписанием о демобилизации, я вернулся в роту, уже имея план. У ворот стоял Штельман; я, с палкой проковыляв мимо, поздоровался – не козырнул, а коротко кивнул. Он скрестил руки и мрачно на меня посмотрел.

Наверху я прошел к капитану; мне позволили сесть. Капитан сказал:

– Мой дорогой Б., мы вынуждены расстаться, мне очень жаль. Я отпускаю вас неохотно; в вас таится куда больше, чем я слышал от фельдфебеля. Но вы же знаете: служба есть служба. В любом случае всего вам хорошего на ваших дальнейших путях.

Я встал и вытянулся:

– Господин капитан, покорнейше прошу вернуть меня в строй. Я годен к службе.

Такого еще не случалось; это был мат.

О моем рвении стало быстро известно; меня благосклонно принял полковник. Я стал образцовым экземпляром. Как многие старшие офицеры, полковник когда-то служил «королю и отечеству», и ему понравилось обращение в форме третьего лица, правда, только с глазу на глаз. Он напомнил, что пехотинцу после головы важнее всего ноги.

– Если господин полковник позволит мне ответить: по-моему, в танке или самолете травма ноги не имеет значения.

Это пришлось полковнику по душе; он хлопнул меня по плечу и созвонился с врачом. Меня еще раз основательно обследовали и направили в военное училище. Разумеется, проверили, но на меня ничего не имелось. Хорошие оценки, не судим. Один раз Штельман посадил меня на гауптвахту, но такое с каждым может случиться. Оно сыграло свою роль лишь позже. Самое главное: политически безупречен.

Травмой ноги можно пользоваться по потребности. Ноге бывает лучше, бывает хуже – зависит от обстоятельств, особенно от погоды. В училище она отлично мне пригодилась, я носил ее как орден. Ее принимали во внимание, особенно во время строевой подготовки и при наружной службе. Я наверстывал в теоретических дисциплинах. На занятиях был внимателен, иногда задавал вопросы, преподаватели такое любят. Задавал я их не только из стремления быть на хорошем счету, но