Призрак Сталинграда 4 - Рафаэль Дамиров - Страница 17

темноте всех, кто доживёт, должны были переправить на левый берег. Нюра работала с утра до ночи без передышки.

По тропе с кручи первым спустился Кузьма Бабаев. Всю дорогу он пронёс Таню, как спящего ребёнка, и здесь, на последних шагах, шёл всё так же плавно, только чуть покачиваясь. Следом, с автоматом за спиной, поспевал Ванька Семибородов, и только при виде Нюры он вдруг споткнулся на ровном месте.

— Нюра… — выдохнул он. — Нюрка! Ты⁈

— Ну я, конечно, а кто ещё? — улыбнулась девушка. И тут же посерьёзнела: — Ты что, ранен?

— Да какой там… я заговорённый, забыла? — Он просиял было всем своим видом, даже вихры будто засветились, но тут же вспомнил, с чем пришёл, и бодрости поубавилось. — Нюр, тут дело срочное… ты уж прими нашу Татьяну. — Ванька кивнул на Кузьму. — Из дома нашего. Татьяна Германовна Краузе. Утром её достало, шальной пулей. Кузьма вот на руках аккуратно нёс, не растрясли, надеюсь…

— Тяжёлая? Давайте сюда! Быстро! — кивнула она на землянку.

Кузьма шагнул под навес приёмной землянки и уложил плавно раненую на топчан.

— Давно ранили? — Нюра уже проверяла пульс, оценивала повязку. Кровь она пока держала. Экстренно больше ничего делать не надо было. Только операция, но это на том берегу. Дыхание у раненой было частое, поверхностное.

— Да вот только что… Пока сюда дошли. Врача побыстрее нам, Нюр, — попросил Ванька, заглядывая ей в лицо. — Хирурга бы ей.

— Нет врача, — сказала Нюра. — Ночью убыл с тяжёлыми за Волгу, а обратно катер не пробился. Раньше темноты его не будет. Тут я за врача.

Ванька сглотнул, потоптался рядом и вдруг заговорил, глядя ей прямо в глаза:

— Нюр, ты её спаси. Сама, ты же можешь? Она наша, понимаешь? Раненых на себе выносила. Ребят перевязывает, обшивает, стирает, весь гарнизон на ней держится. И Сотников… Он не простит нам, если с ней…

Он запнулся. Посмотрел Нюре в лицо, всё понял по этому лицу и всё-таки договорил:

— Ты только спаси.

Нюра не подняла головы от раненой:

— Идите… Вам здесь нельзя находиться… Ну!

— Поможешь?

— Идите!..

Кузьма Бабаев молча взял товарища за плечо со словами:

— Пошли, Иван, тут теперь мы не помощники.

И повёл Семибородова прочь.

А Нюра на секунду замерла, разглядывая лицо соперницы. Значит, вот она какая. Имя это она помнила с того вечера, когда на операционном столе лежал лейтенант Потапов и, выплывая из наркозного дурмана, что-то бормотал про какую-то Таню. Потом про знаменитый дом и его снайпера ей рассказывали все, кого оттуда приносили, и про переводчицу при гарнизоне тоже успели рассказать, и не один раз. Она старалась не слушать, но имя возвращалось само.

«Об этом потом, — оборвала она себя. — Потом». И принялась за работу, стала срезать повязку.

Осмотр подтвердил худшее. Входное отверстие темнело справа, ниже ключицы, а выходного не было вовсе: пуля сидела внутри. Воздух через рану не подсасывало, кровавой пены не было. Нюра фонендоскопом послушала справа и слева. Кивнула сама себе: похоже, плевра осталась цела.

Только кровотечение не останавливалось. Из раны всё время сочилось, повязки промокали одна за другой, и губы у Татьяны из бледных становились восковыми. До темноты оставалось часов семь, и Нюра уже не сомневалась: с таким ранением ночной лодки эта девушка не дождётся. Нужно извлечь пулю и зашить.

На этом пункте оперировали разве что в исключительных случаях: условия не те, да и хирурги на вес золота. Здесь были заняты другим: останавливали кровь, кололи камфару, перевязывали и готовили тяжёлых к ночной переправе, а оперировали их уже за Волгой, в медсанбатах. Передовая хирургическая группа стояла и на этом берегу, у центральной переправы, но добраться туда днём было немыслимо — весь берег простреливался.

Снова выходило, что долгие часы надо ждать ночи.

По всем порядкам Нюре полагалось наложить давящую повязку, поддерживать сердце и ждать. Никто бы её не обвинил: она сделала бы всё, что в таком случае положено санинструктору. К ночи Татьяна умерла бы, а Нюра осталась бы ни при чём, и никакая ревность была бы тут ни при чём тоже.

Но знала она и другое: до этого она работала при хирургической группе полевого госпиталя и выстояла там подле хирургов не один десяток операций в качестве ассистента. Подавала инструмент, накладывала швы, и старый хирург приговаривал, что руки у неё правильные и что после войны ей прямая дорога дальше по медицинской линии, в институт.

Нюра проговорила:

— Лукич, готовь перевязочную под операцию. Всех оттуда наружу. Кипяти инструмент, бинты, простыни стерильные достань. И эфир неси.

Пожилой санитар Лукич поглядел на неё одну только секунду и всё понял.

— Аннушка, — сказал он тихо. — Ты понимаешь, что делаешь? Если ж не выйдет, отвечать тебе.

— Понимаю.

— И подпись в карточке твоя будет.

— Моя. Готовь стол. Наркоз на тебе, марлю слишком не заливай, дыхание собьётся — сразу говори. Поможешь? Под мою ответственность.

Лукич кивнул и, больше не сказав ни слова, пошёл разжигать примус.

* * *

Оперировать решили в перевязочной землянке, врытой в глинянную кручу на десяток шагов, с бревенчатым накатом над головой и столом, слаженным сапёрами из снарядных ящиков, застеленным теперь стерильной простынёй из неприкосновенного запаса. Перед тем как вскрыть склянку с эфиром, примус погасили, а «летучую мышь» Лукич вынес в сторону — с парами эфира шутить нельзя. Работать решили при смешанном свете, распахнув полог дверного проема.

На другой раскрытой стерильной простыне лежали только что прокипячённые инструменты: скальпель, два зажима, длинный корнцанг, иглодержатель и несколько хирургических игл. Рядом стояли маленькие баночки со стерильным шёлком и кетгутом. Нюра пробежала все принадлежности взглядом трижды. Всё на месте.

Руки она отмыла от коротких ноготков до локтей так тщательно, что кожу начало саднить, потом обработала спиртом и подняла перед собой, стараясь уже ни к чему не прикасаться. Кончики пальцев знакомо похолодели — так бывало всегда перед операционным столом, даже когда она всего лишь подавала инструменты хирургу.

Татьяна лежала в забытьи. Когда Нюра склонилась над ней, ресницы раненой дрогнули. Глаза открылись, несколько секунд блуждали, а потом, наконец, взгляд остановился на Нюрином лице.

— Потерпи, — сказала Нюра. — Сейчас ты уснёшь, а когда проснёшься, самое плохое будет позади. Дыши ровно и считай про себя, сколько сможешь.

Лукич уложил на лицо раненой марлевую маску