Последняя жизнь - Иван Солин - Страница 75

негодна, — продолжил нагло врать Волин. — Так что поторопись уже с деньгами, смертный, если не хочешь и сам быть проклятым. А то ведь у меня в арсенале много всяких проклятий имеется.

— Н-но… — не на шутку растерялся бледный работорговец. Однако вдруг весь налился краснотой и заорал, скорее, накручивая себя. — Да ты знаешь, кто я…

— Хм(весело), наверное, не стану я тратить на тебя время. Проще тебя действительно сейчас проклясть, да и ехать себе по делам, — стронул с места коня блефующий Волин. — Ну а ты, когда начнешь живьем гнить, сам меня найдешь, и тогда уже не пятьсот крон тебе будет стоить мое время, а все…

— Постой! Подожди, не надо проклятия! Я согласен, только не делай этого. Я дам! Дам пятьсот крон, — всё-таки купился Куфт, хотя и не исключено, что задумал что-то.

— Неси тогда быстрее, а то мое время дорого. И за то, что посмел голос на меня повысить, я возьму с тебя еще… О, эту рабыню! Посажу ее на цепь и буду кидать в нее кости с прочими объедками, — а увидев отчаяние в огромных льдисто-голубых глазах на очень смуглом красивом и даже утонченном лице из-под спавшего капюшона плаща убивашки, Волин чуть подумал и добавил. — И пусть с нею пойдет тот, к кому она привязана больше всего. Глядишь, это окажется кто-то интересный для моих опытов в Подземелье Вечной Боли. А-ха-ха-ха-ха-ха(злодейски)!!! А то последний баронишка слишком уж хлипким оказался. И трехсот лет не выдержал на крюке. Тьфу, слабак!

Последнее демонически отсмеявшийся Волин бормотал с задумчивым видом и вроде как себе под нос, но чтоб все услышали эту галиматью.

— Пусть забирает свою сестру. Без этой — та мне не нужна, — дрожащим голосом пробасил досмерти напуганный человек из мира, где, на минуточку, на посохах летают, а за океаном Владыка Демонов имеет несколько жизней, так что атеизм, скептицизм и даже пофигизм тут могут себе позволить очень немногие. — Мульн, сюда, пёс! Сделай всё, что было сказано. Быстрее!

— Да-да, масса, — поклонился слуга Куфта, теперь и глаз не смеющий поднять на грозного гостя. — Будет исполнено.

А уже вскоре Волин, поражаясь тому, что прокатило-таки, покидал дом работорговца, потяжелев на более чем полтора десятка килограммов серебра, и с покорно следом шагающими двумя почти копиями. Только одна куталась в черный плащ, под чьим глубоким капюшоном были скрыты платиновые волосы, совсем коротко остриженные. Не ёжик, конечно, но не намного длиннее, хотя гладкие, блестящие и совсем не торчащие. А вторая фигурка, такая же смуглая, худенькая, ростом чуть пониже Руриты, была босой и в похожей на мешок с прорезями тунике да с веревкой в качестве пояса. И на этом ее отличия от близняшки не заканчивались, потому как была красавица куда более живая и даже непосредственная, а на голове ее задорно торчали в стороны два густых, но не очень длинных хвостика над ушами. Эльфийскими.

— Эх, хорошо быть мной. Да, Ру?

— Я преклоняюсь перед вашими талантами, милорд, — подтвердила шагавшая рядом новоявленная рабовладелица.

Всё-таки Илья при инициации поклялся Миру, и больше не может принимать от немагов клятвы на служение. А вот Рурита, которой он свистнул, и та, пантерой спрыгнув с крыши, появилась из-за угла уже в женском обличье, так вот она очень даже может. Потому и приняла верная черноволосая красавица соответствующие клятвы от обеих платиноволосых, а следом — и все прилагающиеся к рабыням бумаги. Свидетельствовал, к слову, маг-недоучка из рабов, которого ушлый работорговец держит при себе для заключения сделок и тому подобного. Ну а в конце, выпив мировую с Куфтом, Волин пожелал тому крепкого здоровья и наконец покинул сей роскошный дом… который завтра по утру лишится хозяина.

Илья-то сам уже выпил противоядие, а вот отпившему тогда с ним из одного кубка гадкому работорговцу никакие теперь не помогут. Даже если тот и заподозрит неладное. Уж Тика расстаралась, прямо перед поездкой в столицу приготовив всё нужное, чтобы Рурита навестила ближе к ночи того, кто, так вышло, и сам их пригласил, предвосхитив события. В общем, ловкачке теперь не придется утруждать себя, отрабатывая косяк с Лунсом. Хотя на самом деле косяком это Волин и не считал, ведь всё сложилась как нельзя лучше, однако отменять повинность не стал, потому как лучше доверить дело профессионалу. Но и тут всё само разрешилось, и все рабы Куфта уже завтра останутся без хозяина. А уж как они своею свободой воспользуются — их дело.

— Сейчас встретимся с моей магиней, и я вас освобожу, — когда прилично удалились от дома работорговца, и их никто не мог услышать, уведомил повернувшийся к понурым эльфийкам Волин. Но почесав затылок, полюбопытствовал у их временной, получается, хозяйки. — Слушай, Ру, а чего ваши ушастые такие, ну, совсем не фигуристые и, эм, загорелые?

— А какие они еще бывают? Темные. Чего ж тут неясного? Эти еще довольно светленькие и…

— То есть как отпу́стите?!! — прервав Руриту, эмоционально воскликнула одна из пока еще рабынь. После чего в недоумении уставилась на Илью, моргая своими более голубыми и куда живее, нежели у сестры, глазами, Инь-Лиль. В тунике и с хвостиками которая.

— Проклял и отпустишь? Заживо гнить оставшиеся дни жизни, при этом страдая от осознания того, какова она, долгожданная наша свобода, — тут уместно бы сказать, что с горечью, но нет, всё так же безжизненно укорила, обжигая льдом своих более светлых глаз, Энь-Лиль. Которая короткостриженная и в черном плаще.

— О, а ты, я погляжу, знаешь толк в извращениях, — уважительно покивал Волин, кстати, не державший зла на свою отравительницу, ибо и сам ради свободы пошел бы на многое. Правда, немного задевало, что она не выказывает особого удивления по поводу того, что Илья до сих пор жив и здоров. Хотя, после устроенного перед Куфтом представления, это и не удивительно. — Не хочу тебя расстраивать — драматический образ тебе, конечно, идёт, но нет, я не проклинал тебя. Просто ослабил ловкость с координацией на некоторое время. Скоро будешь снова скакать, как и прежде. А сестру твою я вообще не трогал, и не собираюсь.

— Тогда зачем? — воскликнула оптимистичная Инь, не дав пессимистичной сестре озвучить очередное мрачное предположение.

— Ну как тебе сказать… просто после сотни с лишним лет в рабстве начинаешь как-то отрицательно к нему относиться. Порой —