Последняя жизнь - Иван Солин - Страница 68

стрелами! Ну, это чтоб на мелочь всякую не распыляться. Да что там лук, когда я мечом своим архидемона напополам разваливал одним лишь ударом! Главное — подпрыгнуть повыше. Эх, были времена! Но да, стоит признать, что не всегда я сам всё вывозил. Точнее, почти никогда. Не просто ведь так я столь долго осваивал чарование Геройских бафов, прежде чем на самого Владыку пойти. А так я обычно действовал вместе со своим, эм, коллективом разноплановых специалисток, которых предварительно… ну и бафал тоже, чтоб вооудешивить перед боем. И в итоге я, как капитан натурально ледокола, лишь направлял своих девочек, а они сметали всё на пути. В общем, мы довольно компактной группой выпиливали чуть ли не тысячные армии рогатых разной степени жёсткости и брали их твердыни, порой камня на камне не оставляя. Мда. Но то всё былое. Сейчас же… а сейчас я, пусть и без былого снаряжения, но всё равно могу собрать себе достойный отряд, дабы его члены… Хотя это неподходящее слово. Чтоб личный состав, хорошенечко мной бафнутый, мог любому неиллюзорно навешать п… по шее. Да! Ну и чтоб было кому мне спину надежно прикрыть. Да и потереть иной раз(негромко).

— Эмм… это ты сейчас какую-то сказку рассказал? — явно не расслышав последнее, выдала наконец Тика, такое ощущение, что немного потерявшая нить повествования.

— Да ну тебя, — обиделся Илья. А пока одевался, ворчал. — Я с ней, понимаешь, сокровенным делюсь. Военные, можно сказать, тайны раскрываю. А она(махнув рукой). На вот. Плащ тебе зачаровал. На укрепление. Он теперь разрыв, разрез и даже стрелу держит. Кроме бронебойного «шила», пожалуй. Про износ, вроде истирания ткани, и говорить нечего. Практически вечный! Но только, понятное дело, лишь пока на тебе, то бишь при подпитке маной из твоего резерва. Хотя его можно и вовсе не снимать. Что, заинтересовал? В общем, плащ теперь непромокаемый и с подогревом, что от непогоды хорошо. Эм, я позже покажу, как настраивать. Но это не все, ведь он еще и охлаждает, что в нынешней жаре просто бесценно! Прониклась? То-то же! Вот потому и сказал, что плащ можно и не снимать, ведь в нём при любой погоде будет сухо и комфортно, а самому ему сносу не будет. Да-да, предвосхищая твой вопрос, я уже и над зачарованием исподнено подумываю. Но не всё сразу. Знаешь, чего мне стоило охлаждающие руны вспомнить? Точнее, схему их нанесения и порядок активации. Вот-вот! А она, видите ли, сказочником меня считает. Обидно.

— Эм, правда?

— А то! Это, бесценная моя, тебе в благодарность за всё. Как за зелья. Хотя жаль, что не знакомы тебе те, что Лунс мне споил, после чего тело так крепнуть стало при неизменной интенсивности тренировок. Так и за маркер спасибо. Ведь теперь их у меня будет столько, сколько потребуется. Хоть весь рунами обрисуйся, хе-хе, — при этом Волин непроизвольно глянул и на свой плащ, аналогичным образом прокачанный. Да и новую свою сумку не обделил взглядом, которую вчера на торге прикупил, чтоб не привлекать излишнее внимание той, с который в этом мире оказался. Но они обе тоже уже с облегчением, — Вот, получается, и растарался для тебя, такой незаменимой. На, в общем, владей!

— Спасибо, — искренне поблагодарила Тика, едва ни прижимая к груди врученный ей плащ. По-прежнему чисто бежевый, кстати говоря, так как черные символы наносились с изнанки, а после активации и вовсе поблекли, оставшись темно-бежевыми и невидными с лицевой стороны. Но вскоре счастливая обладательница волшебной одежки опомнилась и поспешила пояснить причины своей неуверенности в рассказе Ильи. — Ты не подумай, Иль, я не ставлю под сомнения твои слова о творящемся за океаном. Просто… просто уж очень невероятные вещи ты рассказываешь. Да и делаешь это с таким видом, будто… будто не о тяготах страшной войны повествуешь, а словно пересказываешь историю из балагана, где плохие — глупые и смешные, а хорошие — лихие, удалые и всегда непременно побеждающие. Но не бывает ведь так в жизни.

— А я, может, намеренно так это делаю. Не рассказывать же, как под знаменами Света мы геноцидили мирняк. Пусть и рогатый да краснокожий, но всё же. Тысячи и тысячи. И не надо делать такие глаза. И с жалостью на меня смотреть не стоит. Я давно уже уяснил, что если не хочешь свихнуться — считай свое дело правым. Раздели на своих и чужих. Тогда и спать станет куда легче, какие бы скотства и мерзости ни творил во имя раскрашенной в светлые оттенки пропагандисткой чуши, — невесело ответил старый циник, который лет сто назад разучился лить слезы по слезинке ребёнка. Хотя и тошно порой от себя такого. — Ладно, не бери в голову. Мы — хорошие, пока о нас так в новостях говорят. Да и в учебниках истории напишут то, что нужно. А всех непонятливых… а все тёмные силы будут поставлены на колени и зверски убиты во имя добра, света и справедливости. И нет, меня не тошнит. Давно уже.

— Страшные вещи ты говоришь, Иль, — пусть уже и не с такой откровенной жалостью глядя на очерствевшего и ожесточившегося сердцем собеседника, но с отчего-то злящей его сейчас нежностью проговорила печальная малышка.

— А я и не утверждал никогда, что положительный персонаж, — зло огрызнулся порой ненавидящий себя за такое Илья. Однако быстро взял себя в руки и вернул беззаботный цинизм в свой тон. — Но суди меня по поступкам, а не по словам. Просто не люблю лукавить и лицемерно прятаться за недосказанностью, а то и за вроде как непониманием нередко гнусности природы некоторых вещей. Мораль, на заметку моралистам, порой весьма разнится. Причем не то что в разные времена, но даже и у современников, просто обитающих в разной среде. Только отчего-то все считают, что вот их ценности — самые верные и, понятное дело, ценные. Чужие же, разумеется, отвергают, а то и вовсе, пылая праведным гневом, клеймят их носителей как достойных смерти еретиков. В общем, не всегда стоит в чужой монастырь свой устав переть. Хотя согласен, не все, хм(иронично), уставы одинаково хороши, ибо иной раз могут элементарно противоречить законам эволюции собственного же вида. А с этим и выродиться немудрено, заигравшись в свободу всего. Удобную для одних, и тоталитарную для других «свободу».

— Мне трудно тебя понять, — после паузы промолвила грустная Тика. Однако втянула воздух, словно бы принюхиваясь, и