Последний день лета. Книга 2 - Андрей Михайлович Подшибякин - Страница 15

по стойке смирно, – только правая рука, спрятанная за спиной, подрагивала в районе плеча.

«Сюрприз, наверное, хочет сделать», – подумал Дядьсережа, которому не терпелось досмотреть праздничный концерт в честь Дня космонавтики и навернуть фаршированных перцев. Голубцы он не приветствовал из-за капусты: с малолетства от нее, вареной, блевать тянуло, – зато дети эту дрянь обожали.

Только сейчас Дядьсережа сообразил, что сосед за всё это время не издал ни звука – даже не поздоровался!

– Слушай, Денисыч, – не без раздражения начал Дядьсережа, почесавшись под расходящейся на пузе клетчатой рубашкой. – Я могу, если что, «скорую» выз…

То, что больше не было Тельманом Денисовичем, первым, почти неуловимым движением полоснуло его ножом поперек рта.

Вторым движением перерезало соседу горло.

Не глядя, переступило через осевшего, захлебывающегося кровью Дядьсережу.

Закрыло за собой дверь флигеля.

Заперло на тяжелый, основательный засов.

Прислушалось.

Лев Лещенко пел из телевизора «Притяженье Земли». Дети верещали: «Мам, скажи ему!» – «А что она!».

– Сережа, ерш твою медь, иди успокой их! – донеслось из кухни сквозь сковородочное шипение. – Да за что ж мне наказание такое!

То, что больше не было Тельманом Денисовичем, пошло на голоса́.

Прятать нож за спиной было больше незачем.

Первой мыслью выплывшего из нокаута Саши была: «Сука, будет же теперь всем говорить, что Шамана Мало́го наебнул!».

Еще не успев очухаться, сообразил: не будет. Насрать ему, Вартану этому, на Шамана Большого, Шамана Мало́го, на всю уже недействительную иерархию районных криминалов и подающих надежды боксеров, вообще на всё ему насрать – кроме того, кто останется стоять в ринге после окончания раунда, а кто ляжет полежать.

Вот как он, Шаман, сейчас.

Стало настолько хуево, что Саша мутным разумом удивился – он даже не знал, что человеку в принципе может быть так плохо.

Через секунду оказалось, что может быть еще намного хуже.

Открыл глаза.

Получилось не очень хорошо и не сразу: правый, по ходу дела, успел заплыть.

Вартан не злорадствовал, не выебывался (на что имел полное право), а суетился вокруг поверженного противника с озабоченным выражением лица.

– Братан, ты нормально? Не подрассчитал, извиняй. Братан, вставай! Ты в поряде?

Молодежь за канатами притихла – только выпученные глаза поблескивали.

Дрын смотрел без выражения: своих питомцев он с пола никогда не поднимал; должны учиться сами на ноги вставать.

Шаман, шатаясь, выпрямился. Неопределенно отмахнулся: нормально, мол, проехали. Шлепнул перчаткой по протянутой навстречу перчатке, официально заканчивая поединок.

Марлен Михалыч сказал Вартану:

– Спидбэг два раунда поработай – и на сегодня достаточно.

Сказал остальным:

– Сеанс окончен, на снаряды встаем.

Шаману – ничего не сказал.

А мог бы: какого хера ты не слушал, когда я тебя на мешки отправлял? Какого хера ты недооценил соперника? Какого хера ты считаешь себя победителем еще до первого удара? Какого хера ты месяцами прогуливал тренировки – полагаясь на что? – на свое везение, на чистую физуху, на славу районного бандитского принца?

Но если бы Дрын всё это сказал, он не был бы Дрыном.

К тому же Шаман и так, без слов, всё прекрасно понял.

Мутно, в тумане, разбинтовался и переоделся. Молча поклялся себе: если услышит хоть один смешок, хоть слово, хоть полслова в свой адрес («Шаман сдулся», «видели, как Шамана ушатали?», «нет больше Шамана»), – прыгнет, покалечит, и похуй на все последствия.

Но зал за спиной пел свою обычную песню: звонки таймера, резкие шлепки перчаток по мешкам, скороговорка спидбэга, тяжелое дыхание полудюжины пацанов, редкие ровные реплики Дрына.

Саша вышел из зала, ни с кем не попрощавшись, – впервые за сколько себя помнил.

На выходе из ДК Микояна посмотрел в мутное стекло двери (в самом зале зеркал, разумеется, не было).

Увидел нового себя: с опухшей мордой, расцветающим фингалом, опущенными уголками губ, потухшими глазами.

Вышел, побрел в сторону дома, не поднимая глаз от земли.

В кармане всё еще влажных после давно закончившейся грозы штанов что-то ощущалось.

Остановился, сунул руку, вынул две размокшие, распавшиеся на сопливые частицы сторублевки – свой сегодняшний заработок на консервном заводе.

Непонимающе посмотрел на собственную ладонь. Затряс ей, с отвращением смахивая липкие комки.

Остатки купюр цеплялись за кожу и, кажется, пытались обвиться вокруг пальцев.

Новенький подолгу слушал симфонию ночного интерната, лежа с открытыми глазами и даже не пытаясь уснуть. Пацаны сопели, всхлипывали, разговаривали во сне. Кто-то дышал со свистом и бульканьем, как игрушка, которую Степа помнил из совсем уж далекого детства: пластмассовая синяя птичка-свисток; она чирикала, если налить в нее воды и подуть в трубочку-хвост.

Фьють-тири-тири.

Олейников, чья кровать находилась рядом со Степиной, каждую ночь плакал. Не просыпаясь, часами трясся, всхлипывал.

Перепуганный Новенький пытался его будить, но сосед каждый раз подрывался с удивленным заспанным видом, – даже слёзы, кажется успевали за эти секунды высохнуть на его щеках.

– Петренко, ты чего бузишь? – откуда-то было у него это смешное, старушечье слово. – Дай спать, заебал.

Степа быстро отстал. Главное правило интернатской жизни он уже понял: не трогай никого – и тебя трогать не будут. Под «трогать» при этом понималось всё: от обиды до сочувствия, от предложения помощи до реального удара. Просто не проявляй ни к кому никаких эмоций.

Новенького это устраивало.

Неожиданно для себя он нашел отдушину в расширенных уроках труда. В интернате готовили будущих сотрудников комбайнового, вертолетного и других областных заводов. Здесь был настоящий цех с настоящими станками, и работе на фрезерном и токарном оборудовании в учебной программе уделялось гораздо больше времени, чем всем остальным предметам, вместе взятым.

Новенького это устраивало.

Вопреки его смутным ожиданиям, мастером фрезеровочного цеха был не пузатый дядя с усами, а вполне библиотечного вида пожилая женщина в очках – Нина Артемовна.

К станкам их подпустили далеко не сразу: сначала были многочасовые лекции по технике безопасности. Впрочем, от них и Степа, и, насколько он понимал, все остальные мысленно отключались – потеря пальца или даже руки уже не стала бы самым страшным событием в жизнях обитателей интерната.

Начинать полагалось с реймусовых станков – строгать паркетные досточки. Степе это было неинтересно, мучительно даже, – он сам не понимал, почему. Не нравилось превращать разные, уникальные, индивидуальные кусочки дерева – в безжизненные прямоугольники?.. Раздражала монотонность такой работы и необходимость быть постоянно сконцентрированным на миллиметрах отреза?..

Нина Артемовна обратила на это внимание; сказала:

– Петренко, а давай на фрезерном попробуем? Знаешь как: без задания, возьми обрезок древесины, – так и говорила, формально: «древесины», – и сделай, ну, просто что-нибудь. Что захочешь.