Последний день лета. Книга 2 - Андрей Михайлович Подшибякин - Страница 12

отведены под ничтожные дневниковые записи, какие-то почеркушки, чуть ли не заметки на салфетках. Потом, уже когда он сам начал вести дневник, в голову пришла мысль: когда Аркаша вырастет и станет знаменитым (в какой именно области, он пока не решил, но в неизбежности такого развития событий – не сомневался), специальные люди обязательно найдут и опубликуют его юношеские заметки. Чтобы не краснеть перед будущими исследователями творчества Аркадия Натановича Худородова, Пух подходил к своим записям очень серьезно.

Тем более, что занять ему себя больше было нечем.

Допил опивки, снова прислушался к голосу за стеной.

– …для этой цели, Софья, потребуются средства, по объективным причинам у меня отсутствующие, – продолжал отец начатую, видимо, ранее мысль. – В частности, конверты, писчая бумага, иные принадлежности. Марки для особо срочных писем в наши дни тоже, знаешь ли, недешевы – когда страна катится, извини за выражение, псу под хвост…

– Нет!

Мама впервые за всё это время подала голос.

Довольно-таки свирепый и, как знал Аркаша, не подразумевающий пререкательств голос.

– Возможно, я неясно выразился, – повысил голос Натан Борисович. – Речь не идет о существенных суммах! Для тебя, как для встроившейся в новый порядок вещей, это вообще не должно…

– Я сказала «нет», – перебила за стеной мама.

– Это еще почему?! – взвился экс-профессор.

Мама начала вполголоса, почти шепотом, что-то объяснять.

Аркаша, который ничего больше расслышать не мог, медленно положил обратно на блюдце последний квадратик «сникерса».

Ротарь, не помня себя, безрезультатно рванул калитку, выругался, выцарапал из кармана связку ключей, нащупал нужный, отпер замок и кинулся к дому.

Через три шага взял себя в руки, вернулся, запер калитку. В дом вошел уже спокойно, без резких движений, – заставил себя.

Ротари жили в тихом частном секторе на углу Пушкинской и Халтуринского переулка. Время здесь как будто остановилось – не на конкретной дате и даже не в конкретном веке, – просто притормозило в моменте, которого никогда больше не будет.

Сюда пока не дотянулись трамвайные пути и троллейбусные провода; здесь пока не было валютных обменников и палаток со сникерсами. Зато здесь был особенный закатный свет, который Ротарь очень любил: жемчужный, нездешний, выглядывающий из-за крон тополей и каштанов.

Сейчас было, правда, не до света.

Лясин плач он услышал еще за порогом.

– Люб, дай я, – никаких других слов было давно уже не нужно.

Жена вышла из детской, прикрыв ладонью глаза, всхлипывая.

Ротарь скрипнул зубами: дура, еще ж сильнее ребенка раздраконишь, держи себя в руках. Сказал вместо этого, входя в маленькую комнату:

– Ну что такое, Лясечка, ну что?

Дочь протянула ручки, сразу успокоилась, радостно забулькала.

– Па!

Он взял Лясю на руки, уткнулся носом в любимую светловолосую макушку, зажмурился, медленно повернулся вокруг себя.

– Ну и всё, видишь? Чего плакать-то было?

– Зибоба, – всхлипнула дочь ему в подмышку.

– Живот болит? – привычно перевел Ротарь. – А что ж ты маме не сказала? У нас и лекарств полный дом, у нас и дядя доктор всегда на подхвате, всё у нас есть…

Говорил нараспев особенным голосом, покачивался неспешно. Ротарь никогда не сюсюкался с дочерью, не говорил слюнявых детских слов, – сразу, с пеленок, общался как со взрослой, как с равной. Сам не понимал, почему так делает; просто – казалось правильным.

Он прекрасно знал, конечно, почему она ничего не сказала Любе.

– Ихасю каства, ихасю, – Ляся снова завсхлипывала.

– Не хочешь – значит, не будем, – легко согласился Ротарь. – Кому они вообще нужны, эти лекарства! Вон, динозавры же как-то справлялись. А потом и мамонты без лекарств обходились, а потом и эти, как их там, первобытно-общинные люди…

Убаюканная ритмом отцовской речи, Ляся расслабилась, ровно задышала, моментально уснула, – еще до того, как Ротарь сообразил, что не пользовавшиеся лекарствами динозавры и мамонты в итоге благополучно вымерли.

Положил теплое тельце в кровать, поддернул повыше одеяло, несмотря на не по-мартовски теплый вечер. Сделал себе мысленную пометку: впредь фильтровать при ребенке, не говорить необдуманной ерунды.

Аккуратно, едва прикоснувшись губами, поцеловал Лясю в теплый лоб.

Посветлел, улыбнулся.

Вышел из детской.

На кухне тихо, зажав рот обеими руками, выла жена. Трясла головой, едва не задевая обеденный стол.

Свет, затеплившийся было внутри Ротаря, сразу погас.

Он подавил первый импульс (рявкнуть), не смог вызвать к жизни второй (успокаивать еще и Любу не осталось душевных сил).

Налил в стакан воды из трехлитрового баллона, в котором жена отстаивала кипяченую, – кто их там знает, что сейчас течет в водопроводе.

Медленно, во много глотков, выпил.

Сел рядом за кухонный стол.

Люба, осознав его присутствие, подняла красные, в прожилках, глаза. Шепотом прокричала сквозь ладони:

– Сколько мы так будем еще?! Что нам делать?! Никто не может сказать ничего, ни один врач, никто!..

– А ты всех уже врачей спросила? – ровно ответил Ротарь.

Жена снова завыла.

– Хоба-цэ, Крюгер, не узнал!

– Ебана, как с зоны, понял!

– Слышишь, братан, слышишь, Крюгер теперь реально по на́туре Крюгер!

Новым друзьям лысина Вити страшно понравилась. Кто-то шлепнул по макушке – не зло, а чисто так, приколоть. Кто-то шутканул про бесплатную прическу. Кто-то заметил, что теперь в басике плавать заебись – можно резиновую шапочку не надевать (как будто кто-то из них ее когда-то надевал).

Чувство юмора новых друзей Вите не нравилось.

Они ему и сами не нравились.

Именно поэтому он проводил с ними всё больше времени.

Сидели на подвале – у Дыни со Стартовой улицы зимой помер дед, от которого осталось помещение. Дыня вынес оттуда все тряпки, железки и прочее говно, которое старик собирал по окрестным помойкам. Типа, отвезти на дачу и приспособить к делу (никакой дачи у Дыни и его родичей сроду не было – просто дед лет за пять до смерти погрузился в пучины Альцгеймера). В сыром, темном, заросшем паутиной и пахнущем ссаками подвале районные пацаны сначала планировали открыть качалку чисто для своих, потом придумали сдавать помещение под склад (кому, на каких условиях и под какой еще, блять, склад, – не придумали), но в итоге просто висли там и строили планы на будущее.

Про Витину лысину быстро забыли – обитатели подвала и сами рассекали кто с бритыми бошками, кто с полубоксом.

– Дыня, дверь прикрой, – распорядился тот самый тип, что несколько дней назад тормознул начавшуюся было погоню Крюгера за лошпетом.

Погоняло у него было – Акула; хорошее, уважительное. Появилось оно так: Акула, который Акулой тогда еще не был, в рамках демонстрации молодецкой удали попробовал открыть зубами