Последний день лета. Книга 2 - Андрей Михайлович Подшибякин - Страница 10

времени в компании двух других интернатских с дефектами речи: заикой Олейниковым и картавым Ишхановым (в интернате ни к кому не клеились клички и не запоминались имена – друг к другу обращались по фамилиям).

Олейников горячо, давясь словами и слогами, рассказывал, что оказался здесь по ошибке и ненадолго: в ГОРОНО потеряли документы и не знали, что у него есть родственники в Астрахани, которые вот-вот за ним приедут и заберут в свой большой частный дом, где есть куры, коровы, козы и даже две собаки породы сенбернар (он говорил «сербернар»).

– Вы, п-пацаны, конечно, тут без м-меня не вытянете, но я там п-поузнаю – и мои вас тоже усыновят! Нормально, т-там всем места хватит! Всё будет чики-пуки!

В разных версиях этой истории дом находился в Алуште или Краснодаре, вместо коз были лошади, а число собак доходило до пяти, причем породы варьировались в диапазоне от лаек до эрдельтерьеров.

Ишханов постоянно переживал, что их отправят в интернат для инвалидов:

– Мы же, по идее, ну, не как все остальные, к нам другой подход нужен, а вдруг они по своим бумажкам посмотрят и, ну…

– Д-да никому мы там не всрались, – перебивал Олейников. – Спецухи переполнены все, мне п-пацан знакомый говорил. Туда еще не попадешь просто так, с-справки всякие нужны, т-там, истории болезни и всякое такое. Да даже если хотят, то п-пусть отправляют, всё равно мои меня скоро заберут – п-пофигу, отсюда или оттуда! И вас заберут, я договорюсь!

Степа отрешенно слушал и кидал камешки в глубокую, никогда не высыхающую лужу на задах территории интерната. Здесь у них был штаб: невысокая, но пышная плакучая ива со свисающими до земли ветвями – настолько густыми, что даже зимой под ними легко можно было спрятаться втроем. Сейчас, в середине весны, ива буйно зазеленела – в штабе было темно и прохладно даже в разгар солнечного дня. Разумеется, не они одни были такими умными: земля под деревом была усыпана таблеточными конвалютами, осколками бутылок и другими следами жизнедеятельности обитателей интерната и его окрестностей.

Этот срач был не слишком большой платой за пусть недолгое, но уединение.

– П-петренко, скажи ему, – Олейников, совсем как Крюгер когда-то, стукнул Новенького кулаком по плечу.

Степа неопределенно мыкнул и бросил в лужу грязную крышку от чьей-то пивной бутылки. Вспомнил Витю – где он, что с ним? Был ли он вообще? Всё, что было в его жизни до кошмарной ночи, когда погибли Баба Галя и Машка, вспоминалось обрывками, никак не желавшими складываться в хронологический порядок. Сашу Шаманова, наверное, убили. С Аркашей он не виделся с того самого дня, когда слепая бабушка увидела демона на задворках их полусгоревшего дома. Может, и Аркаши тоже не было, и он придумал себе друзей, чтобы не сойти с ума от горя.

И демона тоже придумал.

– По-любому, пацаны, мы тут н-ненадолго, – бодро прозаикался Олейников. – Скоро всё п-поменяется. Сами позырите!

Он даже не знал, насколько окажется прав.

Через несколько дней на пути из школы Шаман был настолько погружен в свои мысли, что забыл слить стасянов и на несколько кварталов промахнулся мимо консервного завода. Очухался – почти на углу Лермонтовской с Красноармейской, под мерный гундосый бубнеж спутников про хорей, пиво и мясо; вдруг возненавидел себя, рявкнул:

– А ну съебали резко отсюда!

Была у них с Лехой эта особенность, доставшаяся по буйной отцовской линии: без предупреждения взрываться фонтаном чистейшей, беспримесной ярости.

Стасяны шарахнулись, заблекотали:

– Да че ты, братан, че ты?..

– Че как не родной?..

– Какой я тебе родной, сука?! – взревел Шаман, отшвыривая в сторону школьную сумку.

Как и большинство людей, знающих силу собственного удара и уверенных в способности ее применять, он никогда никому не угрожал; как давно еще сказал тренер Марлен Михалыч, «гавкучая собака не кусает».

Спутники Саши и без угроз поняли, что время разговоров подошло к концу.

Сдриснули в стороны. Глаза на лбу, одно на двоих выражение лиц: растерянное, испуганное. Такое было у лохов, когда стасяны приказывали им подойти на два слова, чисто пообщаться, не ссы, гха-гха.

На безопасном расстоянии почти синхронно взяли себя в руки. Один скривился, второй мерзотно улыбнулся.

– За такие постановы, Шаманенок, по ходу дела можно и спросить, – аккуратно сформулировал один из стасянов.

От Саши не ускользнуло, что тот повел себя как шоха: не сказал ничего такого, за что его при гипотетическом дословном разборе происшествия покалечили бы реальные бандиты. (С которыми Саша, по мнению соучеников, был по-прежнему как-то связан.)

Второй стасян попытался было тоже что-то вякнуть, передумал, демонстративно цвиркнул на стену дома быстрым плевком и двинулся в сторону Буденновского. Первый последовал за ним.

Шаман подобрал свою сумку, попытался стереть с нее черкаши уличной грязи. Ничего, конечно же, не стер – стало только хуже, плюс сам перемазался.

Двинул было обратно, в сторону «Смычки», – но сразу понял: нет, сегодня заниматься беспросветной работой грузчика он не вывезет, не сможет. Саша себя знал. Кто-то из кузьмичей ляпнет что-нибудь не то, Саше оторвет крышу, он замесит кого-нибудь, начнутся неприятности с мусорами, иссякнет даже этот тонкий ручеек денег; да тьфу, короче…

Сделал несколько шагов по другому привычному маршруту – к ДК обувной фабрики Микояна, где квартировал безымянный, но родной боксерский зал. Хотелось лютого, на пять-шесть полноценных трехминутных раундов, спарринга – единственного способа полностью отключить все мысли в голове, не проваливаясь при этом в бездну розовой ваты.

Снова тормознулся: вспомнил, что вся боксерская снаряга – дома. Перчатки, допустим, у Дрына всегда есть запасные, но, во-первых, чужие перчатки – это не то, а во-вторых, не полезешь же в ринг в уличных штанах и говнодавах. Опять же, знал себя: придет домой за перчами и кроссами, его услышит и опять доебется про деньги Леха, а если еще дома мама, то ее надо будет стараться не расстраивать и на брата не огрызаться… И он, Саша, быстро перестанет ощущать себя сжатой пружиной – и нальется тягучей серой тяжестью, которой и так был переполнен почти всё последнее время.

Да тьфу, короче…

Шаман побрел в сторону парка Горького, пересек Пушкинскую, свернул с центральной аллеи направо и вниз, к дурацкому деревянному бегемоту, утром оккупированному толпами орущих детей, а вечером – толпами орущих алкашей.

Сегодня, несмотря на безупречный южный весенний день, у бегемота почти никого не было: только какая-то бабка в косынке покачивала детскую коляску, поблескивая толстыми стеклами очков.

Саша опустился на соседнюю с бабкой деревянную скамейку, прикрыл глаза,