Последнее слово шамана - Иван Валентинович Цуприков - Страница 42

К оглавлению

должен вспомнить, – еле слышно говорил Муравьев.

– Не спасла?

– Нет, Мишенька. Ты уже ничем им не поможешь.

Михаил поднял с земли тарелку и ложку и, держа их в руках, замер.

– Не кори себя, Мишенька. Память потихонечку восстановит, как все произошло.

– Я бивца!

– Н-нет, ты был пассажиром.

– Пасса…

– Да, да, ты был пассажиром.

– Не помнят.

Забрав у Михаила тарелку с ложкой, Виктор помыл их в озере. Потом достал из рюкзака флягу и, налив из нее немножко жидкости в кружку, подал ее Михаилу.

– Это спирт. Помяни жену с детьми. Тебе его развести?

– Нат, – покачал головой Степнов и, взяв кружку, залпом выпил находившуюся в ней жидкость.

К удивлению Виктора, он даже не скривился. А только, открыв рот, сделал несколько сильных вдохов в себя, а потом перекрестился. И, упершись локтями на колени, закрыл ладонями свое лицо и долго сидел так, погруженный в свои мысли.

Виктор, не мешая ему, прикрыл глаза, отдыхал. Он понимал, что это рано или поздно должно было произойти с Михаилом, и он бессилен сейчас хоть как-то поменять эту ситуацию. Михаилу нужно время, чтобы пережить горе, потерю семьи. Сколько оно будет длиться, трудно сказать. Годы. Но сейчас на него навалилась вся боль.

– Еще спирта дать? – спросил у него Виктор.

А Михаил словно и не слышал его, так и оставался сидеть без движений.

– Миша, тебе дать еще спирта? – приблизился к нему Виктор.

Он оторвал свои красные глаза от ладоней и посмотрел на Виктора, спросив:

– Как так? – И, взяв из рук Муравьева флягу, сделал из нее несколько глубоких глотков. – Я найти его.

Виктор не стал расспрашивать, понимая, придет время, и Михаил ему все расскажет, если посчитает это нужным.

– Где я? – Михаил поднялся с земли и посмотрел на Виктора, на поляну, покрытую беломошником, на сосны-великаны.

– Не помнишь? – прищурился Виктор.

Михаил машет головой.

– Шел со мной, шел – и не помнишь? Много ты выпил вчера, Мишенька.

– А, да, та, – положив ладони на виски, прошептал Михаил. – Горэ.

– Ты еще молод, – прошептал Виктор. – Но уже стар. Не знаю, Мишенька, как тебя и поддержать-то. Так, пойдешь со мной или домой вернешься? Если со мною, то будь мужчиной. Обучу, чему могу, будешь помощником. Когда захочешь вернуться в город, держать не буду. Я, как и ты, остался без семьи.

Михаил поднял голову и посмотрел в глаза Виктору.

Они маленькие, как и его лицо, но в них есть цепкость. Цепкость охотника. Мгновения хватает, чтобы понять, что с тобою делать, нужен ты ему или нет. И в то же время в улыбке Виктора доброта, рассудительность.

– Да, – кивнул головой Михаил. – Там зло, – махнул он рукой. – А там?

– А там – мир. Придет время, и он тебя поглотит, как туман, и ничего о тебе никто знать не будет. Может, ворона, когда будет клевать твое мясо, или медведь, волк. Но они съедят и забудут.

– Да, та, – закивал головой Михаил. – Там Нэ-астя, Юля-я, Сас-ша.

– Они здесь, с тобой. – И Виктор, приблизившись к Михаилу, положил свою ладонь ему на грудь. – Как моя жена, здесь. – И приложил свою вторую ладонь к своему сердцу.

– Да, та, – глубоко вздохнул Михаил. – Они-и, ту-ут. Не оттам.

…Рюкзак легче не стал. Даже, наоборот, казался еще тяжелее, чем раньше. Значит, перебрал вчера.

Услышав щелчок затворов от ружья, Михаил поднял голову и посмотрел на идущего впереди Виктора. А он, сбавив ход, вскинул ружье и, немножко повернув тело направо, что-то искал среди деревьев.

Потом, резко остановившись, поднял вверх руку, чтобы Михаил остановился.

Хрустнула ветка. Виктор, услышав это, повернувшись к Степнову, улыбнулся и прошептал:

– Олени. Немного их, но смотри, сколько нагуляли. – И обвел рукой вокруг себя.

Михаил, провожая глазами его ладонь, посмотрел на землю и только сейчас заметил, как весь мох был буквально перекопан.

«Да уж, шел, как слепой, – подумал он. – Как изрыли своими копытами землю здесь олени. Сколько раньше таких мест видел, но как-то и не думал, чьих ног это дело. Оказывается, оленей».

И снова в дорогу, которую знает только Виктор. Как он ориентируется в лесу, не понятно. Может, по времени и солнцу, но его нет, тучи затянули все небо. По тени? Ее не видно. По чем же еще? По деревьям и мху, покрывшему северную часть? Но его тоже нет, со всех сторон сосен одна и та же кора, одного цвета.

– Давай, давай, осталось немного, – поторапливает Михаила Виктор, прибавив шагу.

Сколько еще шли, по времени трудно определить. Лес не менялся, деревья друг от друга стоят на расстоянии в шесть-семь, а то и более шагов. Из-за этого в лесу светло, можно на сто метров осмотреться или чуть меньше. Местами кустарники раскинулись. Может, Виктор по ним ориентируется?

На лес начал опускаться вечер.

«Это значит уже семь часов вечера, – просчитал приблизительное время Михаил. – Наверное, где-то здесь изба Виктора».

– Еще немножко, Мишенька, не отставай. – И снова еще быстрее пошел Виктор.

«Вот дыхалка у человека, – удивился Михаил, – так быстро идет, говорит, и все без одышки».

– Все, успели, – остановился Муравьев и, обернувшись к Михаилу, снова поднял руку вверх, прося внимания и тишины. – Вроде все нормально. – И показал рукой вверх.

– О-о! – от удивления воскликнул Михаил, увидев над собой лабаз.

– Там и трое, и четверо уместятся, – сказал Виктор. – Ты жди здесь. Сейчас залезу наверх и спущу веревку с крючком, подвесишь на него свой, а потом и мой рюкзаки, подниму их наверх.

Костер лижет своими языками дно котелка, стенки дровин, на которых он стоит. Дым вытягивается тонкой струйкой по необычному горизонтальному дымоходу – по прорытой в земле траншейке, опускаясь в ручей, и, ложась на поверхность воды, течет с ней.

«Интересно получается, – не отрывая глаз от этой картинки, удивляется Михаил. – Вода, оказывается, дым притягивает к себе».

А вот запах утиного мяса любит свободу. Он растекается вокруг двух мужиков, не сводящих глаз с шулюма, и поднимается в небо к звездам, пытаясь и их внимание привлечь к себе.

Виктор ложкой отбирает коричневую пенку, но не выливает ее на траву, а кладет в рот.

– За солью неохота лезть, – смотрит Муравьев на Степнова. – Валентиныч, боюсь ее просыпать.

– Да, та, – махнул рукой Михаил.

– И правильно, ничего с нами не станется.

– Да, та, – выразительно глотнул слюну Михаил.

– Ты вот, Мишенька, думаешь, что я очумел. Вечно кого-то боюсь, бегу, бегу. А ведь, действительно, не так медведя боюсь, как того, кто за мною идет. А он идет! Это я тебе говорю. Кузьма его чувствовал,