Полководец князь Воротынский - Владимир Георгиевич Нестеренко - Страница 79

знал ход многих битв, приступов крепостей, их падение или отражение осады. Все они не похожи, как два чужих человека, хотя многие элементы присутствовали и повторялись, так же как на человеческом лице присутствуют глаза, нос, рот, подбородок. Молодинская же битва не имела себе аналогов. Она восхитила. Здесь все было ново и необычно. Пропуск противника через укрепленную линию, его преследование малыми силами в поле и сокрушающие удары из полевого укрепления, наконец, скрытный маневр резерва, его атака с тыла в решающие минуты с одновременным встречным натиском сил из крепости! Как на ладони, видно искусство полководца, безупречное управление многодневной битвой, мужество и стойкость русской рати, ее обученность ведению рукопашного и огневого боя в поле и за тонкими деревянными стенами крепости на колесах. Гениальное предвидение и исполнение. Стефана Батория посетила истинная полководческая зависть.

Иметь такого искусного противника – честь. Победить – добыть венец лавровый. (Не знал тогда Стефан Баторий, что добудет венец короля Польши и будет громить царя Ивана в Ливонской войне, но уже без полководца Воротынского.)

Завершая показ триумфа Воротынского в Европе, приведем письмо папского легата в Польше к кардиналу епископу Комскому, об одержанной Московским войском победе над татарами.

All Jlimo t Rmo Signor Cardinal di Como.

An 1572. Dopo quello, che scrissi ieri e venuto dviso da Vilna, chei Tartari avendo gia vinto la battaglia con i Moscoviti, nel dividere la preda sono stati assaltati daun altro esercito del Mosco, et tagliati tutti a pezzi. Sara con questa un poco di Cifra Eta. V. S. Jllma bacio riverente mente le mani.

Di V. S. Jllma e Rma

Di Suleovia 3. Octobre 1572.

Umilissimo Servitore

Jl Card. Commendone.

(Господину кардиналу в Комо. Октябрь 1572. Свидетельствую о противостоянии татарских и московитских войск, в результате которого московиты разгромили татар.

Целую руки.)

Государь въехал в столицу. Она встретила его звоном колоколов на уцелевших в Кремле от прошлогоднего пожара церквах и вновь возведенных соборах. Народ славил царя, и он упивался его вниманием и раболепием. Опустошение от язвы остановилось, хорошие урожаи овощей и хлеба пресекли голод, стало выправляться крестьянство и разъезжать купечество. Южные враги разбиты, царь крымский притих, а султан, битый три года назад под Астраханью, и теперь под Москвою больше не хотел рисковать войском, а главное, опасался ущерба своей славе непобедимого сотрясателя Вселенной и перестал помышлять о войне с Московией через своего вассала-неудачника Девлет-Гирея.

Приняв как должное торжества народа московского по случаю великой победы, Иоанн, узнав, что прибыл гонец от хана, сделал снисхождение и принял его в тронной палате при сидении воевод-победителей, своих любимцев и ближней думы. Толмач читал царю грамоту Девлет-Гирея, а Иоанн изумлялся неразумности, но и хитрости. Хан уверял, что ходил с войском совсем не для войны, а для заключения мира, договориться о Казани и Астрахани. «Но твой холоп гнался за мной, и мои дети-богатыри, серца своего не уняв, без нашего ведома билися; на детей своих покручинився, назад пришед твоих людей облег. И которая ногайская рать со мною была, учали они говорити, что пришли есмя ногами пять месяц и нам лежать не прибыльно и лошадям истомно; молвя, все заплакали, на ногу пали. И мы потому, пожелеючи их и слова их не отставили, со всеми мусульманскими ратьми и с лошадьми со всеми здорово потише поворотилися. Были сшибки малые, и мы не найдя тебя поворотили назад и ушли»[26].

С присущим государю остроумием он тут же бросал едкие слова гонцу:

– Вот как татары за миром ходят, всей ордой крымской и ногайской, для веселья турское войско снарядили! – Государь окинул насмешливым взором гонца, своих людей, усмехающихся в бороды, эдак подбадривающее хмыкая. – Не накладно ли через всю степь бежать? Слуга мой, воевода князь Воротынский глаголит, все свои пушки нам в поминки оставили, сабли ханские, обоз и лошадей табуны. От тех малых сшибок между Рожаем и Лопасней множество курганов из побитых нукеров выросли. Полон татарский те курганы русской землей присыпал. Велю свезти тебя, гонец, поглядишь да пощупаешь, забывчивому царю поведаешь.

– Царь наш Казани и Астрахани просит, или хотя бы одну Астрахань. Царю нашему от турского срам. Если Казань и Астрахань дашь, то до смерти на твои земли ходить не будет. «Другу твоему друг буду, а недругу твоему недруг буду; от детей и до внучат меж нами в любви быть».

– Что нам за печаль за срам царю от султана. Нам больше в радость. Ныне видим против себя только одну саблю – Крым; а если отдадим Казань, будет вторая сабля, Астрахань – третья, ногаи – четвертая. Ничем утешить царя не можем. Поминки посылать тоже не пристало, царь прежде писал, богатство для него прах. Ступай гонец в свою Тавриду, к трапезе не зову тебя…

В один из последних солнечных осенних дней победители Молодинской битвы с торжеством входили в Москву. Играли трубы и рожки, били дробь барабаны, развивались хоругвь с изображением Спаса, полковые знамена. Впереди большой воевода в воинских доспехах, в тех, в каких был в решающей сече, в шеломе богатырском на своем кауром жеребце в чепраках и челдарах. За ним во всю ширину улицы гарцевали первые и вторые воеводы пяти полков. Далее шли пушкари московские с банниками в руках и их полковые головы. На лафетах катили десяток пушек, следом шагали бравые стрельцы и казаки, строй замыкала конница с копьями и красочными вымпелами. Москва еще не видывала такого победного и праздного шествия. Московский люд высыпал на улицы, громкими криками приветствуя победителей, бросали под ноги цветы, отдавали земные поклоны с улыбками на устах и счастием в глазах. Звонили колокола, как и при въезде в столицу государя.

Большой воевода князь Воротынский время от времени поднимал в руке булаву и потрясал ею, приветствуя москвичей. Воеводы следовали его примеру, казаки гаркали «Ура!», клич подхватывало остальное войско. Конники по чьему-то счастливому слову обнажили свои сабли и, сверкая ими на солнце, с широкими улыбками взирали на благодарную толпу. Сделалось необычайно шумно и торжественно, что было мило душе и сердцу.

Открылись ворота Кремля у Спасской башни, и голова войска въехала во двор. С царского крыльца на прибывших взирал государь со свитой, зело взволнованный. Он стоял величавый в царской шубе, изукрашенной золотым и серебряным шитьем, усыпанной каменьями, в царской шапке и с посохом в руке.

Войско остановилось, князь Воротынский соскочил с коня