Полковник Ксанти. Легенда разведки - Олег Юрьевич Рой - Страница 41

буквы. После секундного раздумья Хемингуэй предположил:

— Для эмигрантов?

— Может быть… — Ксанти пожал плечами. — Мне, правда, казалось, что русские эмигранты в основном симпатизируют Франко.

— Кто-то за Франко, кто-то за Республику, кому-то вообще все равно, всякие есть, — довольно лениво констатировал Пабло. — Ты прочитать-то можешь?

— Попробую… — хмыкнув, он начал читать:

Иностранные солдаты интернациональных бригад! Вы были обмануты бессовестными рекрутскими агентами! Если вы перейдете в национальную Испанию никто вас не обидить. Ваши жизни будут сохранены и мы вам обещаем что вы будете переправлены в ваши страны. Многие из ваших товарищей которые добровольно перешли в нашу сторону были уже переправлены. Вам это обещает Франко…

(текст реальной франкистской листовки, орфография и пунктуация сохранены, за исключением тех самых ятей и еров).

Читая, Ксанти то и дело запинался — специально, словно русский был для него чужим. Не то чтобы в такой маскировке была необходимость, но — на всякий случай. Подвижные брови Пабло то и дело взлетали — то обе, то поодиночке — слушал он очень внимательно. И в листовку зачем-то смотрел, словно и сам мог читать по-русски. Оно бы и ничего особенного, но зачем тогда просил перевести? Проверял? Бред какой-то.

— Могли бы и денег пообещать… — ехидно заметил наконец Пабло.

— У того, кто это сочинял, еще и правописание не очень, а про запятые и вовсе слыхом не слыхивал, — усмехнулся Ксанти.

Хемингуэй же, разглядывавший листовку не менее внимательно, чем Пабло, промолчал. Словно чувствовал, что высказывать свое мнение именно сейчас будет не слишком уместно.

Да и в целом писатель оказался — уместен. Мамсурову вспомнился один коминтерновец — как раз тот, что восхищался устрицами в ресторане «Гейлорда» — и про столовые приборы рассказывал, и про костюмные тонкости, и даже про парфюмерию. Вот он бы здесь смотрелся дико, ну как если бы Инес нацепила бриллиантовое колье. Неудобно и не к месту. А Хемингуэй вполне вписывался в обстановку.

Назавтра к полудню вышли и к нужному мосту. Старый, тяжелый, приземистый, он не казался ни легким, ни тонконогим. Наоборот — смотрелся частью склонов, из которых вырастал. Будь это в Ирландии, под ним жили бы тролли. Но в Испании рассказывают другие сказки.

Даже в бинокль мост почти не отличался от окружавших его скал. Те же угрюмые валуны, та же лишайниковая зелень в трещинах. Если только это были трещины.

Ксанти разглядывал свою цель долго. Двигался вправо, влево, вверх, вниз — менял точки — опять всматривался. Да уж, сломать Вестминстерский мост — и то было бы проще. Зато к этому подобраться удобнее. Едва падут сумерки — и по этим теням слон проскочит, не то что человек. Ну ладно, слон не проскочит, а вот тигр — вполне, вполне.

Если начать вон оттуда… потом сразу влево и выше, потом правее, еще правее…

Он прикидывал точки, куда следовало заложить заряды. Мост, конечно, основательный. Не тонконогий жеребенок — тяжелый каменный слон. Устойчивый, как сами скалы. Но и скалы, кажущиеся монолитными, можно разрушить. И, в отличие от вчерашнего «жеребенка», этого «слона» восстановить будет куда как сложнее.

И эхо тут подходящее. Если грузовики — ну или танки, хотя это вряд ли, но мало ли — будут идти и ночью, никто не увидит и не услышит — что там внизу. Пабло с Инес пойдут вон туда — на случай, если придется отвлекать охрану. Хотя и это вряд ли.

— А днем если? — не утерпел Хеминуэй.

— Днем сложнее, — равнодушно ответил Ксанти. — Зачем?

— Что, совсем никак?

— Ну почему никак? Просто сложнее, — терпеливо повторил Ксанти, осознав, что писатель спрашивает не просто так, что вопрос этот — примерно как те, которые звучали в номере «Флориды», вроде бессмысленные, но, по интонации судя, очень писателю нужные. — Но если нужно, можно и днем.

Хемингуэю этого было мало:

— Нужно — это что значит?

— Нужно — это значит нужно. Если так задача поставлена.

— Например, если наступление?

— Например, — согласился Ксанти. — По-разному бывает. Иногда нужно что-то сломать так, чтобы ущерб был максимальный. К примеру, колонна с боеприпасами идет. Или наоборот, не подпустить, или… по-разному, в общем.

— Но здесь ты будешь ломать мост ночью?

— Здесь — да. Если повезет, захватим сколько-то и транспорта. По нему много гоняют.

— Да, я заметил. Вчера было меньше, — Хемингуэй сообщил о своих наблюдениях без всякой рисовки.

Странный человек, очень странный. То красуется, как актер на сцене, а там, где как раз есть чем гордиться — наблюдательностью вот, — делает вид, что ничего особенного.

Непонятный.

Тяга к театральности нет-нет, да и прорывалась.

За подготовкой к взрыву наблюдал пристально, почти жадно, спрашивал — без всякой рисовки, редко и толково.

А после — вздохнул разочарованно:

— В темноте и не видно ничего, только вспышки. А днем бы обломки летели… — Теперь он вздохнул почти мечтательно. — А тот, вчерашний мост, наверное, и вовсе сложился бы…

Мамсуров неплохо видел в темноте, так что результаты взрыва оценил: тяжелый основательный двухсотлетний мост удалость сломать не то чтобы совсем безнадежно, но — чинить его придется не один день и даже не одну неделю. Хорошо…

А за эффектностью — это вон в цирк. Или на обожаемую писателем корриду, которая ведь совсем не про единоборство, не про то, что умелый человек способен справиться с быком вдесятеро себя тяжелее и мощнее, а — про покрасоваться. Произвести впечатление. Не про победу над смертью, а про игру с ней. Игру на потеху зрителям.

Хотя, подумалось вдруг, этот самый Хэм — писатель, и вся его работа — это игра на потеху зрителям. Точнее, читателям.

Возвращались на рассвете.

Мост — тот, первый, похожий на жеребенка — висел в затянутом легкой дымкой ущелье волшебным миражом.

И ни одного грузовика ни на нем, ни вокруг не было, с удовольствием отметил Ксанти: не всегда, чтобы перерезать дорогу, нужно бить по ней самой…

1939, декабрь

Кабинет, как большинство здешних