Поэт-романтик Василий Жуковский и его трагическая любовь - Полина Ребенина - Страница 21

повести Шписа «Двенадцать спящих дев». «Громовой», как и «Людмила», это те писания Жуковского, которые стали историческими, обе поэмы наполнены романтическими ужасами. Баллада Жуковского «Людмила» стала классической и прославила имя поэта:

..Мчатся всадник и Людмила.

Робко дева обхватила

Друга нежною рукой,

Прислонясь к нему главой.

Скоком, лётом по долинам,

По буграм и по равнинам;

Пышет конь, земля дрожит;

Брызжут искры от копыт;

Пыль катится вслед клубами;

Скачут мимо них рядами

Рвы, поля, бугры, кусты;

С громом зыблются мосты.

Светит месяц, дол сребрится;

Мертвый с девицею мчится;

Путь их к келье гробовой.

«Страшно ль, девица, со мной?» —

«Что до мертвых? что до гроба?

Мертвых дом земли утроба». —

«Чу! в лесу потрясся лист.

Чу! в глуши раздался свист.

Черный ворон встрепенулся;

Вздрогнул конь и отшатнулся;

Вспыхнул в поле огонек».

«Близко ль, милый?» – «Путь далек»…

Постепенно Жуковский переходил к переводам Шиллера, подходил долго и неуверенно, но через эти переводы он мог сказать нечто о себе и о своей любовной тоске. Его переводы Шиллера стали классическими. Чернышевский писал: «Благодаря переводам Жуковского он (Шиллер) стал наш поэт».

С 1808 года Василий Андреевич работал над «Светланой», закончен ее текст в 1812 году. В известном двухтомнике, а также в сборнике избранных сочинений (под редакцией А. Д. Алфёрова, 1902 год) баллада отнесена к сочинениям 1811 года. Баллада стала сразу необычайно популярной. Все вокруг повторяли ее строки:

Раз в крещенский вечерок

Девушки гадали:

За ворота башмачок,

Сняв с ноги, бросали;

Снег пололи; под окном

Слушали; кормили

Счетным курицу зерном;

Ярый воск топили;

В чашу с чистою водой

Клали перстень золотой,

Серьги изумрудны;

Расстилали белый плат

И над чашей пели в лад

Песенки подблюдны…

Впоследствии ее относили к самым популярным произведениям русского романтизма, ее неоднократно включали в хрестоматии, она стала одним из источников распространения новоизобретённого славянского имени Светлана. До Жуковского это имя встречалось лишь у создателя русской филологии А. Х. Востокова.

Гадающая Светлана. Художник К. П. Брюллов

Маше исполнилось семнадцать лет. Жуковскому – двадцать семь. Между ними уже все ясно – в самом светлом и возвышенном духе. Взаимное глубокое чувство, дело идет к соединению жизней. Однако не может быть речи о браке, пока не благословит этого союза мать. Маша всегда находится при матери. Ни в Муратове, ни в Черни Жуковский не мог быть с ней один на один. Их положение делалось до отчаяния трудным. Вырваться из этого беспрестанного празднества и в тишине – душа с душой – побыть вместе не удавалось. Маша потихоньку от матери печалилась, плакала. Вдруг стала кашлять, чувствовать слабость… Жуковский передавал ей письма через других… У них с Машей выработался язык взглядов и недомолвок. «Движений тишина! Стыдливое молчанье, где вся душа слышна!» – так писал об этом Жуковский в послании к Батюшкову. Размышляя о цели своей жизни, Жуковский не находил ничего четкого, не находил другого смысла для нее, как «быть возле Маши».

О том, что Жуковский любит её и собирается сделать ей предложение, Маша узнала окончательно в 1811 году из письма Анны Ивановны Плещеевой.

Жуковский пытался работой привести в равновесие свою душу, вытеснить из нее свои опасения перед решительным разговором с Екатериной Афанасьевной. Предчувствовал трагедию любви: «Видя, как все рушится, – пишет он, – иногда приходит мне в голову мысль, что, может быть, впереди готовит для нас судьба что-нибудь ужасное».

В январе 1812 года (по другим данным в конце 1811 года) Жуковский просит руки Маши и получает решительный отказ от Екатерины Афанасьевны, которая заявляет, что «по родству эта женитьба невозможна». Екатерина Афанасьевна не только отказала ему, но и запретила говорить об этом с кем бы то ни было, а всего менее с дочерьми ее. Но возможно, что причина все та же – сын турчанки Сальхи не имеет права на руку ее дочери! Скорее всего не считала высокомерная Екатерина Афанасьевна незаконнорожденного Жуковского ровней себе и своим дочерям. Для нее он оставался сыном наложницы-турчанки. И для нее не имели никакого значения ни его поэтический талант, ни образованность, ни известность.

Поэт был в отчаянии, но от Маши и от своей так долго вынашиваемой мечты он отказаться не мог. Он обращался к родственникам, друзьям, даже влиятельным священникам, чтобы они воздействовали на Екатерину Афанасьевну, но она оставалась непреклонной. Было даже получено письмо от митрополита, в котором тот подтвердил, что подобный брак возможен, поскольку нет прямого родства. Ведь формально Василий Андреевич был Жуковским, а не Буниным. Родственники пытались помочь несчастным влюблённым. Но мать Маши была сурова и непоколебима.

Поэт страдал, он писал другу Александру Тургеневу: «Я люблю Машу как жизнь! Видеть её и делить её спокойное счастье есть для меня все и для неё также. Сердце рвётся, когда воображу, какого счастья меня лишают».

Жуковский и Маша были в отчаянии, они продолжали часто видеться и строили всевозможные планы, чтобы воссоединиться. Однако они думали лишь о том, как убедить мать изменить свое решение, ни о чем другом – об ослушании, побеге – и речи между ними не было. Жуковский воспитывал обоих девочек в уважении к старшим, да и сам он по складу характера совсем не был бунтарем, он мог жить и действовать лишь в согласии и любви с окружающими.

Удивительна сила искусства! Поэт предвидел трагический конец их любви в своей поэме «Певец»:

Он дружбу пел, дав другу нежну руку, —

Но верный друг во цвете лет угас;

Он пел любовь – но был печален глас;

Увы! он знал любви одну лишь муку;

Теперь всему, всему конец;

Твоя душа покой вкусила;

Ты спишь; тиха твоя могила,

Бедный певец!

Отечественная война

1812 год. В Россию уже вторглись несметные полки французов. Александр I обратился к адмиралу Александру Семеновичу Шишкову, зная его как искреннего патриота России, с просьбой о составлении манифестов, с которыми он собирался обратиться к народу и армии. Народ надо было поднимать на борьбу с французами. Император в трудное время наконец-то разобрался, «кто есть кто», и не обратился с этой просьбой