Поцелуй Снегурушки - Мария Тиамат - Страница 41

ритм ощущался в каждом наливающемся соком корне, в каждом увядающем цветке или созревающей ягоде. Лес полнился радостью и звал с собою.

– Да, но… но я не могу, – Аксинья упрямо вскинула подбородок, устремляя зачарованный взгляд к алым плодам, переливающимся золотистой пыльцой, слишком ярким, слишком крупным, точно пылающие сердца. – Если я откажусь, если не смогу вылечить Василья, я вновь стану ненужной, понимаешь?!

Ее похожий на стон крик потонул в лесном неумолчном говоре, потерялся, не найдя опоры. Синица замолчала. Раздраженная Аксинья тряхнула плечами, сбрасывая с себя чужое осуждение.

– И в конце концов, мне нужен еще только один плод, – твердо закончила она, протягивая руку к яблоку.

Как и прежде, дух леса не дал ей готового решения. Однако теперь Аксинья, склонившись над больным и «прислушавшись» к его недугу, могла распознать внутри себя чей-то неразборчивый шепот. По отдельности слова оставались незнакомы, но смысл их каким-то образом достигал сердца. Тогда, вернувшись и прислонившись лбом к плечу Василья, Аксинья долго сидела в окружении его домочадцев и наконец изрекла:

– Это тяжелая хворь. Она будет медленно распространяться по телу, пока не изгложет все кости. Лет через десять ты едва сможешь самостоятельно встать. Огонь ее неизлечим, но я попробую облегчить твои страдания.

Так Аксинья занялась знахарским делом, собирая травы. Народная память хранила знания о многих их свойствах, но Аксинья пыталась узнать что-то новое, ища подсказки в таинственном шепоте. Он то затихал, то нарастал – никогда нельзя было угадать наверняка, на какую травинку он отзовется. А порой Аксинья уходила бесцельно бродить назло младшей сестре и дивилась в одиночестве, насколько легче и приятнее стала ее жизнь.

Вскоре все так привыкли, что Аксинья ищет лекарство для Василья, что ни о чем не спрашивали, если она направлялась в лес. Отец сплел для нее отдельный туесок, а материнская рука давно не опускалась для подзатыльников, укоряя в безделии. Но сегодня Аксинья отпросилась из дома не для птичьих россказней и не для полезного дела. На белых, как кости, камнях Тихомолки ее ждала Ежена.

– Ну, зачем тайком звала? – хмыкнула, сложив руки на груди, Аксинья.

С момента запашки и начала тяжелых летних хлопот она видела подруг лишь мельком. Оставалось безлюдным и условленное место для посиделок у реки, сколько бы Аксинья ни приходила сюда по вечерам. Ежена с Есеней точно избегали подругу, вызывая у той недоумение и горечь.

– Погадаешь мне, Синья? – смущенно попросила Ежена. Ежена, которая всегда была практичной и ворожила зимой лишь для того, чтобы обнадежить Феодору. – Уж скоро и мне покидать родное гнездо.

– Значит, как погадать, так зовешь? А как простым словом перемолвиться, так вас с Есеней днем с огнем не сыщешь, – укорила Аксинья.

– Так ведь… – Ежена сдавленно сглотнула.

Что-то неуловимо изменилось: взгляд подруги отдавал смущенным беспокойством, она то и дело комкала подол сарафана. «Да она боится меня!» – догадалась Аксинья. Открытие неприятно поразило ее, а Ежена промямлила:

– Милица сказала, что ты ее проклясть хотела.

– Не ты ли меня жалела, когда эта мелочь пакостила? – вспыхнув, с обидой вскинулась Аксинья. – А стоило разок припугнуть, так ты сразу на ее сторону встала?

Ежена понуро пожала плечами.

– Слова-то уж больно страшные. Проклятье… Ты и правда способна теперь на такое?

«Да?! А как, по-твоему, еще с нею справиться?! Никто меня не защищал, я одна, как семя в бурьяне, росла! Да и пусть бы прокляла, у ней одной материнской любви столько, что любое проклятье с горошину покажется!» – хотела было крикнуть Аксинья, но осеклась.

Уже оттолкнула от нее подруг невидимая преграда, через которую те не находили сил переступить. «А и ладно!» – она с досадой махнула про себя рукой. В конце концов, Аксинья так и не призналась Ежене, через что ей пришлось пройти из-за Сыгнея. Не пропадет одна и теперь. Да и ничто уже не будет прежним с тех пор, как она накликала суженого Феодоре. Незачем цепляться за угасшее прошлое, пусть оно и было хорошим. Лучше отпустить, похоронить под ворохом новых забот, чтобы не причиняло боли.

– Так поможешь? – робко напомнила Ежена в затянувшемся молчании.

– Да уж не откажу. Но ты ведь понимаешь, что не задаром я это делаю? – резче, чем ей самой того хотелось, спросила Аксинья. – Василь вон медом нашу семью потчует.

Ежена чуть вздрогнула; в ее глазах промелькнуло изумление, которое, впрочем, тут же сменила услужливость. Порывшись в поясной сумке, она достала собственный плетеный из бисера накосник, которым Аксинья прежде восхищалась.

– Вот, возьми на память, – она виновато протянула украшение, извиняясь и за свой страх, и за жестокие слова.

Аксинья невольно охнула. Каждый вышитый платок или рубаха – свидетельство трудолюбия девицы, по которому будет оценивать ее семья жениха. Обмен рукоделием не поощрялся: каждая невеста должна была честно доказать, на что горазда. Но даже если Аксинья будет хранить накосник лишь как память, Ежена добровольно лишала себя части драгоценного приданого.

Злость испарилась. Аксинья устало опустилась на один из камней и вперила в подругу долгий взгляд, прислушиваясь, что подсказывает чужое наитие. Неустанное присутствие шепота на задворках мыслей нередко пугало ее, мучило. Покрываясь холодным потом, Аксинья пыталась заставить голос замолчать и вместе с тем никогда не находила мужества прогнать его окончательно.

– Чтобы судьбу твою узнать, отыщи мне семь речных голышей[36], разных как по размеру, так и по цвету, – холодно, как пощечину, вынесла она вердикт. – Как принесешь, так и погадаю.

Коротко кивнув, Ежена обернулась к реке. Наблюдая, как подруга бродит по берегу, Аксинья кусала язык, чтобы не заплакать. По сердцу, как ржавчина, расползалось запоздалое сожаление, от него внутри все тяжелело, становилось сумрачным, неуютным. И ей вновь чудилось, что все это – какой-то странный сон, что так не может быть и яркие солнечные лучи, возвещающие жизнь и радость, скоро заставят ее проснуться. «А вдруг еще не поздно, – невнятно просила совесть, – вернуть подношение, извиниться, сохранить хотя бы осколки былой сердечности?» Но в глубине души Аксинья знала, что не сделает этого.

Обида и страх – эти чувства, как мутный и бурный поток, сметали все на своем пути, сбивали с толку. «Ну и что, что она моя подруга? Каждый устраивается в этом мире как может. Кто-то с рождения в масле катается, как Милица, а я теперь провидица и тоже имею право на почет и уважение. Мне выпал шанс, и я им воспользуюсь. Не хочу больше быть жертвой. Не хочу быть побитой собакой! В конце концов, я же ничего плохого не делаю, никого не обижаю и исполню просьбу Ежены. Я имею на это право, разве нет?! Я имею!» – спорила Аксинья с собой в отчаянии, однако что-то эхом упрямо отвечало ей: «Нет, нет… нет…» Но, даже испытывая невыразимую тоску, как если бы что-то умирало у нее на руках,