Поцелуй Снегурушки - Мария Тиамат - Страница 33

действительно нет. Однако затем пальцы нащупали знакомую ткань, и Иван облегченно выдохнул.

Он бережно развернул холстину, и сердце упало: среди золотистых волосков один потускнел, подтачиваемый черной порчей. Значит, Снегурушка вновь принялась убивать. Зубы скрипнули от бессильного гнева. Если это Марьянка… Ивану казалось, что его режут без ножа. Внутри все корчилось и кричало, требуя выхода.

А затем Иван опомнился, потому что это кричала Аксинья.

Ее тащила в озеро невероятно длинная, опутанная тиной клешня с загнутыми шипами, как у богомола. В непроницаемой толще воды мутно блеснула ощерившаяся жвалами пасть. Зловещее и бесформенное нечто неотрывно приближалось, и, сколько бы Аксинья ни отбивалась, ей не удавалось высвободиться из цепкой хватки. Недолго думая, Иван выхватил кинжал. Лезвие вошло в плоть – да и в плоть ли? – как в масло, отсекая клешню. Вода вспенилась, удушливо запахло гнильем. Что-то заклокотало, заплевалось, и из-под воды начала подниматься склизкая тварь…

Успевшая выползти на берег Аксинья зашипела, и их с Иваном накрыла ярко-зеленая вспышка.

– Дай мне руку! – потребовала проводница.

Своды пещеры раздвинулись, увлекая Ивана под поток. Он ощутил натянутость струн, звенящих под его пальцами: их эхо сливалось в странную, не имеющую ритма и оттого тут же распадающуюся мелодию. Непонятные впечатления множились, кружа голову, пока корни не сомкнулись вновь, исторгнув беглецов в иной части лабиринта. Как Аксинья проделала такой фокус, Ивана уже не волновало. После короткой передышки ноги стали ватными, а тело – неповоротливым. В боку кололо. Кора вновь взбугрилась и пошла трещинами, не пуская, мешая бежать. Каждый миг казалось, что их вот-вот настигнут, и в жилах вскипало напряжение. Нельзя, нельзя останавливаться…

– Наверх!

Аксинья видела то, что не видел Иван, и ему оставалось лишь довериться ей. Он рванулся сквозь острые сучья, не обращая внимания на трещащую по швам одежду, на обжигающие кожу грибы. Мышцы болели, будто пронзенные иглами, шея затекла, а перед глазами плясали мушки, но Иван остервенело лез напролом, пока его лицо вдруг не окунулось в ледяную воду. Он забарахтался, попытался вздохнуть – и понял, что вода окружает его со всех сторон. Колени ударились о дно, мир вокруг казался сероватым, замедленным…

В сознании вспыхнул полуистлевший страх детства. Когда-то Иван точно так же тонул в стремнине, ощущая, как свет и воздух неотвратимо отдаляются. Он отчаянно дернулся, пытаясь скинуть громоздкие сапоги, чтобы стало легче, – и вслед за тем панику сменило ощущение сильных рук отца, вынесших Ивана наверх и подаривших уверенность в победе жизни над смертью.

Смятение отпустило, мышцы расслабились, и Иван, оттолкнувшись от камней, выплыл. Рядом, вторя ему, жадно хватала ртом воздух Аксинья.

– Все… все в порядке. Точно, – выдохнула она, когда Иван опасливо бросил взгляд в темную глубь, ожидая увидеть поднимающуюся вслед за ними пару горящих, как уголья, зенок.

Впрочем, тьма тоже рассеялась. Простершаяся же над их головами лазурь напоминала океан с белоснежными грядами облаков. Золотисто-песчаное дно кучерявилось зарослями переливающихся водорослей. Солнечные лучи беспрепятственно проникали сквозь прозрачную, как стекло, воду, превращаясь в россыпь ярких бликов. А вокруг, насколько хватало взгляда, простиралась зеркальная гладь.

– Вот это да… – промолвил Иван.

От безбрежности пространства захватывало дух.

– И что теперь? – Он повернулся к Аксинье, чуть не натолкнувшись на нее.

Рыжие веснушки ярко проступили на разрумянившемся лице спутницы; малиновые губы влажно блестели, глаза горели лихорадочным задором. Она была так близко, но что-то останавливало от того, чтобы к ней прикоснуться.

– Ну коли в лягушек не хотим превратиться, будем искать берег, – ответила Аксинья и рассмеялась.

Засмеялся, вторя, и Иван. Напряжение спало, перетекая в бурную радость. Они забултыхались, окатывая друг друга снопами брызг, швыряя хохот в чистую небесную синь. Синья… синь… Какое подходящее имя! Аксинья и правда напоминала весенний небосвод. Только в это время года он наполняется самыми нежными, самыми изумительными красками. Эта мысль, пронзившая Ивана, заставила его замереть с занесенной для очередного дурачества ладонью. Он будто бы заново увидел покачивающуюся перед ним на волнах девицу. Не понимая, в чем дело, Аксинья тоже перестала хихикать, но прежде, чем Иван успел придумать удобную отговорку, на горизонте мелькнула черная точка.

– Там что-то есть.

Аксинья обернулась. Хмыкнула:

– Что бы это ни было, приближения духов я не ощущаю.

– Тогда поплыли навстречу, – предложил Иван. – Поди, остров.

Дрейфующая громадина оказалась всего лишь связанным из бревен плотом. Откуда он здесь взялся, кому принадлежал – определить не удалось. Иван и Аксинья оседлали его и, так как костра по понятным причинам было не развести, разложили для просушки верхнюю одежду. Как ни чудно́, плот плыл именно в том направлении, куда указывал амулет. Плеск волн был практически бесшумным, наполняя сердце удивительным умиротворением. Солнце постепенно клонилось к горизонту, но небо не окрашивалось в розовый и золотой, а просто бледнело, и на его фоне проступали звезды. Как только их серебристые огоньки вспыхнули, от них начала расползаться фиолетовая тьма, стекая чернильными кляксами в воду. Вскоре все вокруг окутала ночь. Россыпи сверкающих, как каменья, светил обрамляли ее полог. Стремительно проносились алые и зеленые кометы, спеша куда-то за горизонт. Ровное матовое свечение исходило и от озерного дна, создавая над густой, как масло, водой причудливую дымку.

Иван и Аксинья лежали на плоту, завороженно любуясь красотой чужого мира. Одежда их скоро высохла, а вот лепешки пришлось съесть размякшими. Теперь, в спокойствии, Ивана вновь занимали те странные ощущения, которые он испытал во время бегства от раздраженного духа. Немного поразмышляв, он понял, что тот же струнный звон преследовал его, когда он заставлял появляться на воде круги в своем мире, развлекая малышню. Значит, так ощущается сила ведуна?

– Синья… – задумчиво пробормотал Иван.

Проводница, вздрогнув, обернулась. Иван прикусил язык: дернуло же позвать старым именем!

– Что? Что ты на меня так смотришь? – он воззрился на нее с напускной оскорбленностью. – Аксинья, говорю.

– А… да так, послышалось мне что-то, – вздохнула она. – Так о чем спрашиваешь?

– Да вот… как думаешь, существует все-таки Бездна, о которой жрецы сказывают? А Скверна из легенд Агафьи? Где правда?

– Ты поведай мне, Ваня, о чем ваши жрецы-то бают. Я ведь и не знаю ничего.

И Иван поведал. Он хотел лишь передать наставления служителя Храма, но язык сам собой повел речь о родном крае. О том, какой захватывающий вид открывается со взгорка на их красавицу-реку в обрамлении суровых хвойных просторов и какой она бывает опасной для неопытного пловца; о том, как мать каждый вечер замешивает хлеб и под уютный стук ее мутовки[23] здорово плести лапоть или лукошко для сестры; о том, как ребятишки – да и он сам когда-то, что греха таить – любят зимой тайком прокатиться на запятках саней, ухахатываясь, если взрослый начинает недоумевать, отчего это лошадь вся в мыле. Скрыться неразоблаченным считалось особой удалью, и каждый подрастающий мальчишка полагал делом чести преуспеть в этой шалости.

Вспомнил каждого из соседей,