Поцелуй победителя - Мари Руткоски - Страница 28

— мягкая домашняя обувь. Чистое лицо и руки, под мышкой — лист, свернутый в трубочку. Он развернул его на маленьком восьмиугольном столике с изящными резными ножками. Столик явно был рассчитан на двоих и предназначался для завтрака. Бумага оказалась картой.

— Мы потеряли Итрию, — начал он, указывая на остров на юге. — Там никто не живет, но… — Край карты топорщился. Он придавил бумагу ладонью и поднял взгляд на Кестрель. — Ты уверена, что хочешь знать обо всем?

— Ты боишься доверить мне важные сведения?

— Нет. Просто тебе это может не понравиться. Мой народ воюет с твоим.

Валорианцы держали Кестрель в тюрьме и избивали. Она скрестила руки на груди:

— И что?

— Твой отец…

— Я не хочу о нем слышать.

Сердце вновь заколотилось в прерывистом ритме. Ее собеседник изумленно приподнял брови — и руку. Он оторвал ладонь от стола, продолжая придерживать карту кончиками пальцев. Хотя кожа на его руках была чистая, ногти украшала черная каемка. Странно… Кестрель сосредоточилась на мелкой детали, которая помогла ей прийти в себя. Она вдруг поняла, что вид почерневших ногтей кажется ей знакомым.

— Ты плохо помыл руки, — сказала Кестрель.

Он посмотрел на свою руку и наконец отпустил карту. Бумага тут же начала скручиваться.

— Ах, это. — Он потер ногти подушечкой большого пальца. — Еще долго не сойдет.

Он покосился на кинжал, висевший на бедре у Кестрель, но тут же отвел взгляд, возможно, вспомнив о битве.

— Эта неудача может привести к проигрышу в войне? — спросила Кестрель.

— Кто знает.

— Скольких ты убил?

Он пожал плечами. Видимо, не считал.

— Тебя это не тревожит?

Он встретился с Кестрель взглядом и, помедлив, покачал головой.

— Почему? Тебе нравится убивать?

— Они хотят отнять мою страну.

— Значит, нравится.

— В последнее время — да, пожалуй.

— Почему?

— У меня есть на то причины.

— Это не ответ.

— Ты одна из них, Кестрель. Но я знаю, что ты не хочешь этого слышать. По-моему, ты специально заставляешь меня сказать то, после чего ты уйдешь.

Это заставило ее задуматься. Кестрель вспомнила, как тщательно расправляла простыни на его кровати, чтобы уничтожить следы своего присутствия.

— Я не… — Слова застряли в горле. Кестрель села за стол и уставилась на символ, вырезанный на его поверхности. Знак очередного бога, очевидно. У гэррани их полно. — Я не понимаю, почему так много забыла.

— Тебе давали наркотики. — Его голос зазвенел от непонятного напряжения.

— Но это не все, верно?

Он взял второй стул, но сел чуть поодаль, лицом к восточному окну, в профиль к Кестрель, так что шрама на щеке было не видно. Когда он начал свой рассказ, Кестрель вдруг подумала, что, возможно, ее собеседник тоже чувствует себя расколотым пополам. Может, так бывает со всеми? Вопрос не в том, есть ли у тебя в душе раны, а насколько легко их разглядеть.

Кестрель принялась рассматривать своего спасителя — и тюремщика, виновника всех страданий. А он продолжал говорить, и постепенно она начала вслушиваться. Он рассказывал жуткую историю тихим голосом, почти не делая пауз. Казалось, иногда он даже переставал дышать. Когда речь пошла об атаке валорианцев, Кестрель поняла, что он давно научился винить во всем себя. Это стало неистребимой привычкой, неотделимой частью его характера.

«Из-за тебя я оказалась в тюрьме». — «Да».

Только теперь ей пришло в голову, что он мог взять на себя вину, будучи невиновным. Кестрель подумала, что, кажется, догадывалась об этом еще до того, как он поведал свою кошмарную историю без прикрас. Возможно, она была к нему несправедлива. Кестрель продолжила слушать. Когда он закончил, она не посмела нарушить молчание.

— Может, дело не только в наркотиках, — произнес он наконец. — Тебе просто слишком больно вспоминать. — Он посмотрел на нее, потом отвернулся.

Нет, поняла Кестрель, он боялся не собственной тяжелой памяти о прошлом. Он боялся ее потерянных воспоминаний и не хотел показывать этот страх, чтобы не испугать и ее.

— Я не нарочно забыла, — возразила Кестрель.

Уголок его губ приподнялся. Улыбка была и не фальшивой, и не совсем искренней. Он заговорил легкомысленным тоном, будто они оба стали объектом чьей-то шутки.

— Ну а я не нарочно помню. — Он окончательно повернулся к Кестрель. — Можно я задам тебе один вопрос?

Кестрель задумалась, охваченная сомнениями.

— Никаких сведений я не прошу, — поспешил добавить он. — Мне ничего не нужно. Я хочу понять. Но это совсем не то же самое, что просить об услуге… или об ответном чувстве. — Он замолк, столкнувшись с трудностью: ему хотелось говорить открыто, но даже родной язык порой подводит и искажает первоначальный смысл. — Ты можешь не отвечать.

— Да скажи уже.

— Ты не хотела говорить о том, чего не помнишь. Не задавала вопросов. Отказывалась слушать. Ты… — Он не договорил, но Кестрель мысленно закончила за него: «Злишься? Боишься?» — Ты действительно не хочешь знать? Или… ты не хочешь, чтобы я тебе об этом рассказывал?

— Можно я сперва сама задам вопрос?

Он растерялся:

— Конечно.

— Тогда в тундре ты сказал, что я оказалась в тюрьме из-за тебя.

— Да.

— Почему?

— Почему?..

— Ты выдал меня кому-то?

Он отшатнулся:

— Нет. Я не знал. И я бы ни за что тебя не предал.

— Тогда что ты сделал?

— Я…

— Я имею право знать.

— Ты солгала мне, — вырвалось у него. — Солгала, а я поверил. Я не просил тебя рисковать жизнью. Я вовсе этого не хотел. Ни за что, только не это. — Его губы задрожали, в широко распахнутых глазах читалось жгучее и болезненное чувство. — У меня много раз была возможность обо всем догадаться. Но я не сумел. Не остановил тебя. Не помог. Я тебя презирал.

— Я солгала, — повторила Кестрель.

— Да.

— Скажи мне — в чем.

— О боги! — Он запустил пальцы в волосы. — Ты соврала про договор. Согласилась выйти замуж за другого, чтобы добыть для меня эту бумажку! Ты пыталась спасти жителей восточной равнины, но не стала переубеждать меня, когда я обвинил тебя в их смерти. Ты поступила ужасно, эгоистично. Ты работала на Тенсена и скрывала это. Он тоже мне лгал, и теперь я начинаю ненавидеть его — за то, что позволял тебе рисковать, а себя — за то, что не понял. Ты пошла на предательство, Кестрель. Как ты на такое решилась? По закону тебя должны были казнить. — Его голос зазвучал ниже, глубже. — Самое ужасное… Я не знаю… Самое ужасное, что ты соврала мне о… — Недоговорив, он прерывисто вздохнул. — Ты очень долго лгала.

На несколько секунд повисло молчание. Помедлив, Кестрель произнесла:

— Я сделала все это ради тебя?

Он