Петербургский врач 9 - Михаил Воронцов - Страница 16

там. Кормили-то хоть?

— Кормили. Аграфена Тихоновна, у меня к вам дело. Я женился.

Она поставила чашку.

— Вот те раз. И кто такая, позвольте узнать?

— Узнаете, я вас познакомлю. А пока — дело: с квартиры я съезжаю. Жить будем в другом месте. За вещами пришлю человека на днях, он все упакует, посуду лабораторную заберет особо, я ему объясню.

Новость о моем возвращении тем временем разошлась по дому сама собой: пока мы пили чай, в дверь заглянула Полина Андреевна, всплеснула руками и сообщила, что карты ей еще на прошлой неделе показывали дальнюю дорогу и казенный дом; за ней явился слесарь Прохор, пожал мне руку своей клешней и сказал «с прибытием»; на лестнице кланялась незнакомая кухарка Смородиных. Дом гудел, и в этом гуле было что-то до того мирное, что уходить не хотелось.

Николай явился последним. Он вошел, встал в дверях и оглядел меня с ног до головы, как оглядывают лошадь.

— Вернулся, — сказал он. — Я ж говорил, что вернешься.

— Говорил, — согласился я. — А еще ты говорил: приедешь — расскажешь, как там и что.

— И расскажешь. — Он уселся напротив. — Все расскажешь, по порядку. Мне тут газеты читать — только расстраиваться, они там половину врут, а какую половину — не разберешь. Хотя, думаю, от правды я расстроюсь еще больше.

Я рассказал ему то же, что Аграфене, но гораздо подробнее. Николай слушал жадно, переспрашивал про оружие и про японца — какой он в бою, задавал множество всяких вопросов.

Потом я стал прощаться. Николай увязался проводить. На улице он придержал меня за рукав.

— Погоди. Разговор есть, не для всех.

Я остановился. Николай оглянулся на дверь.

— Дня три назад приходили тут двое. Тебя спрашивали. По виду — рвань, но не простая: одеты в чистое, а глаза каторжные. Я такие глаза на Кавказе видал у абреков. Спрашивали, не объявился ли доктор Дмитриев, не писал ли, не ждут ли его. Я говорю: ничего не знаю, уехал доктор на войну, и поминай как звали. Тогда старший дает мне пять рублей и говорит: как объявится — в тот же день оставишь записку. И адрес назвал: Таиров переулок, трактир, спросить буфетчика Лукьяна, ему в руки. Мол, еще пять рублей получишь.

— Таиров переулок, — повторил я. Он за Сенной, место из тех, куда приличный человек не пойдет.

— Он самый. Я пятерку взял, чтоб не сомневались, а записки, сам понимаешь, никакой не будет. — Николай посмотрел мне в лицо. — Ты только скажи, Вадим: это по старым твоим делам или по новым? Мне знать не надо, что за дела. Мне надо знать, ждать их обратно или нет.

— Не знаю, Николай Степанович. Честно — не знаю. Но узнаю.

— Узнавай. — Он помолчал. — Ты вот что. Если они еще раз явятся — тебе весточку куда подать?

— Гостиница «Франция», Большая Морская. Спросить доктора Дмитриева. Только сам не ходи, пошли мальчишку с запиской.

— Ладно. Мальчишку пошлю. А ты там поосторожней, что ли.

Он подробней описал мне приходивших, мы простились. Извозчика я брать не стал, пошел пешком.

Двое с каторжными глазами. Пять рублей вперед, пять после. Значит, не полиция и не охранное: тем платить незачем, у них дворники дармовые. Наняты. Кем — вот вопрос, и ответов на него у меня набиралось до неприличия много. Папенька с его прошениями и с деньгами, на которые нанимается любая сволочь, — раз. Очень злые люди, которым я не дал взорвать мост — два: для мести, как известно, расстояний не существует. И, наконец, кто-то третий, о ком я пока не знаю, — три. Старых долгов за мной в этом городе тоже осталось порядочно.

Ждали меня здесь раньше, чем я приехал. За три дня до поезда. Стало быть, знали, что еду.

Об этом стоило подумать всерьез. Я поднял воротник и пошел быстрее.

* * *

Глава 6

Утром я велел Семену держать дверь на запоре и никого чужого в номер не пускать, поцеловал Аню, которая уже сидела над латинской грамматикой, и вышел на Большую Морскую. Извозчика брать не стал.

Ане я рассказал все еще накануне, как только вернулся с Суворовского. Она выслушала, не перебивая, и спросила одно: что будешь делать. Узнавать, сказал я. Она кивнула и больше ни о чем не спрашивала. Ждать она выучилась быстрее, чем я мог рассчитывать.

За ночь вопрос яснее не стал, зато лишнее из него отсеялось. Японцы — маловероятно. Картина получалась красивая: доктор не дал взорвать мост, и вот в Петербурге его ждут двое с глазами грабителей. Но за такое дело послали бы как раз не грабителей, а кого-нибудь вроде человека, который должен был заложить бомбу на льду. И главное — все слишком быстро. Поэтому возможно, но маловероятно. Господин Извеков? Кстати, что с ним, надо узнать. Но что бы там ни было, тоже не очень похоже. И о том, что именно я виноват в его уголовном деле, скорее всего он не догадывался.

Оставался Анин папенька. И вот тут сходилось и не сходилось одновременно. Что граф Батурин станет воевать, я не сомневался ни минуты. Что он знает адрес на Суворовском, тоже: Аня когда-то нашла этот адрес у него на столе. Узнать, когда мы уехали, было проще всего. Связи в Харбине есть. Тот же полковник Вельяминов. Он хоть и производил впечатление порядочного человека, но телеграфировать отцу, что его дочь с мужем куда-то скрылись, мог запросто. То, что уехали в Петербург, Вельяминов не знал, но Петербург как вероятное место окончания пути вполне Анин папенька мог рассмотреть. Он, похоже, псих, но далеко не дурак. Это, как говорится, две большие разницы.

К сожалению. С дураком сладить было бы проще.

А может, узнал через железную дорогу. Надо будет у кого-нибудь осведомленного спросить, есть ли списки взявших билеты, и есть ли шансы, что кто-то с деньгами получит к ним доступ. Хотя о чем я говорю — в это время за деньги делается все. Порядочных людей меньше, чем желающих быстро подзаработать.

В общем, случае версию папеньки надо по меньшей мере учитывать.

Не сходилось другое. Граф и Таиров переулок. Дом на Английской набережной, где стены в позолоте, вилла в Италии, и буфетчик в трактире за Сенной. Как папенька