Падшая - Инна Владимировна Дворцова - Страница 29

повторила я, чувствуя, как по щеке катится одинокая слеза. — Уходите или оставайтесь. Сажайте в тюрьму. Как хотите.

Белозеров отпустил меня и перевёл взгляд на Варю, которая жалась в углу, как испуганный зверёк, на понурого Степана, опустившего топор. И в его глазах мелькнуло понимание пополам с профессиональным интересом охотника.

— Графиня, вы не просто устали. И это необычная депрессия от переезда в глушь. У вас в доме поселилась кикимора.

— Кто? — вяло удивилась Варя, моргая заплаканными глазами. — Разве кикиморы не на болотах живут?

— Наверно, прицепилась, когда мы в лес ходили, — равнодушно, без тени эмоций ответил Степан.

В вязких, как болотная топь, мыслях, проблеснула одна дельная, яркая, как искра. Но я не успела за неё зацепиться, как она утонула в апатии.

— Это не болотная кикимора, — пояснил генерал, расстёгивая кобуру и проверяя пистолет. Движения его были точными, скупыми и красивыми. — Домашняя. Редкая тварь, которая питается жизненной силой и эмоциями. Она вызывает апатию, чёрную тоску, лишает воли к жизни. Если её не убрать, через неделю вы все ляжете и просто не встанете. Умрёте от истощения, даже не пытаясь поесть или выпить воды.

— Но... откуда? — прошептала я, чувствуя, как смысл его слов с трудом пробивается сквозь туман в голове. — Мы же поставили защиту.

— Кикиморы не приходят снаружи, — жёстко сказал Белозеров. — Они чаще всего селятся в жилом доме — за печкой, на чердаке, в подполе или в углу, куда сметали мусор перед сжиганием. Иногда её находят и во дворе: в бане, хлеву, курятнике, на гумне, а в редких случаях — даже в пустующих избах и кабаках. Вот у вас именно такой редкий случай.

Вот она, эта мысль! Лукерья! Наша новая дворовая. Она навела порядок во дворе и в конюшне, выгнала всю нечисть оттуда. И кикиморе, видимо, пришлось бежать. И куда она сунулась? В дом! К нам. Ведь мы только сейчас её почувствовали. Вчера мы были полны сил, а сегодня... А у Степана ещё даже хватило сил на ревность, значит, процесс только начался.

Михаил вытащил из кармана какой-то амулет на серебряной цепочке. Камень в нём пульсировал тусклым, тревожным серым светом, словно предупреждая об опасности.

— Будем проверять дом от подпола до чердака, — решительно произнёс Белозёров, и его голос немного разогнал туман в моей голове. — Ведите. И держитесь позади. Кикимора не любит гостей, особенно вооружённых серебром, огнём и железом.

Я поплелась за ним, чувствуя, как безразличие борется с остатками страха. Кикимора в моём доме. Ещё одна напасть.

— Не отставайте, графиня, — бросил через плечо Белозеров, уже поднимаясь по лестнице. — Сегодня у нас будет маленькая охота. Вы ведь Хозяйка? Значит, выгонять эту дрянь придётся нам вместе. Если у вас ещё остались силы на что-то, кроме жалости к себе.

Его слова хлестнули, как пощёчина. Жалость к себе? У меня?! У той, которая проехала полстраны, говорила с домовым и сажала волшебный сад! Злость, горячая и живая, шевельнулась на дне души.

— Я не жалею, — прошипела в спину, и прозвучал громче крика. — Я просто берегу силы, чтобы вышвырнуть её вон.

Глава 22

Михаил шёл впереди, и его спина в тёмно-зелёном мундире казалась мне единственным незыблемым ориентиром в этом мире, который стремительно терял краски. Он держал амулет перед собой, как компас. Камень в нём пульсировал всё тревожнее, выбрасывая короткие, болезненно-серые вспышки.

Я плелась следом, и каждый шаг был подобен маленькой пытке. Ноги увязали в невидимой, липкой трясине, а в голове билась только одна мысль: “Зачем всё это? Просто ляг и закрой глаза…”

— Подпол чистый, — констатировал генерал, вернувшись из тёмного зева под кухней. Голос его доносился до меня словно сквозь слой ваты. — Первый этаж тоже. Но здесь, — он указал на лестницу, — амулет начал вибрировать. Тварь чувствует нас и злится.

Мы прошли все спальни. В моей комнате той самой, идеально чистой, что оставила мне бабушка, Белозеров замер. Он осторожно провёл кончиками пальцев по дверному косяку, и я заметила, как сузились его зрачки.

— Здесь была мощная защита, — заметил он, и в его голосе промелькнуло нечто, похожее на уважение. — Старая, вросшая в самый камень, но всё ещё крепкая. Кикимора не смогла сюда просочиться, как ни старалась. Умная женщина была ваша бабушка, графиня. И очень сильная.

— Была... — эхом откликнулась я. Я прислонилась к холодной стене, чувствуя, как она буквально вытягивает из меня остатки тепла. Стоять было невыносимо, веки весили по пуду каждое.

— Чердак, — решительно бросил генерал, и в голосе его прозвучал азарт загонщика. — Она там. В самом гнезде запустения.

Лестница на чердак пряталась в конце коридора, за узкой дверью. Она была крутой, коварной, покрытой таким слоем вековой пыли, что шаги тонули в ней, как в пепле.

Белозеров полез первым, его сапоги гулко стучали по дереву, а я карабкалась следом, впиваясь пальцами в перила и чувствуя, как занозы вонзаются в кожу. Но даже боль казалась какой-то далёкой, ненастоящей.

Чердак встретил нас могильным холодом и удушливым, кислым запахом прелого тряпья, мышиного помёта и застоявшегося времени. Генерал поднял амулет выше. Камень теперь пульсировал бешено, в ритме сердца загнанной, перепуганной птицы.

— Свет, — скомандовал он не оборачиваясь.

Я с трудом заставила свои мысли собраться в кучу. Магия внутри меня неохотно заворочалась, сопротивляясь.

— Lux ⦗3⦘ — выдохнула я, почти не узнавая собственный голос.

Дрожащий шар тусклого, желтоватого света возник над моей ладонью, с трудом разгоняя вековую тьму.

Он выхватил из небытия захламлённое пространство: старые, рассохшиеся сундуки, скелеты сломанной мебели, пучки чёрных сухих трав, свисающих со стропил, как петли виселиц. И в самом дальнем углу, за горой старых газет...

— Вон она, — почти неслышно прошептал Белозеров, и я почувствовала, как он напрягся, словно натянутая струна.

Сначала я увидела только бесформенную груду серого тряпья. Но потом это тряпьё шевельнулось. Из него медленно, с хрустом сухих веток, начала подниматься фигура.

Маленькая, скрюченная, обтянутая пергаментной кожей, она напоминала кошмарную карикатуру на старуху. Спутанные волосы, серые и липкие, как паутина, свисали на лицо, а глаза...