Отец моего бывшего - Ауриния Лавр - Страница 2
2
— Крайняя левая, — тихо сказал голос по диагонали от меня.
Я вздрогнула.
Александр не смотрел на меня. Он резал что-то на своей тарелке с хирургической точностью. Но это был его голос — низкий, с хрипотцой, — который я, оказывается, уже успела запомнить.
— Спасибо, — выдавила я одними губами.
Он не ответил. Даже не кивнул. Но я знала — он слышал.
Остаток ужина я провела в состоянии, близком к панике. Каждый раз, когда его голос вплетался в общую беседу, у меня сбивалось дыхание. Каждый раз, когда Максим брал меня за руку, я чувствовала себя предательницей — хотя не сделала ровным счетом ничего, кроме того, что позволила себе смотреть на чужого мужчину чуть дольше, чем следовало.
После десерта — какой-то немыслимый тирамису, вкус которого я практически не почувствовала — Максим повел меня на балкон.
Москва сияла внизу морем огней. Май выдался теплым, и воздух пах сиренью с соседнего бульвара.
— Ну как? — он обнял меня за плечи. — Пережила?
— Твоя тетя чудесная.
— А отец?
Я помедлила. Слишком долго, наверное.
— Он... впечатляющий.
Максим рассмеялся.
— Это его фирменное. Все так говорят. Впечатляющий, пугающий, недоступный. Не переживай, он всем сначала кажется ледяной глыбой. Мама говорила, что под этим...
— Еще одна ледяная глыба?
Он не рассмеялся — скорее выдохнул, как человек, привыкший отшучиваться от больных тем, притягивая меня ближе.
— Что-то вроде. Но ты ему понравилась, я видел.
— Правда?
— Он обычно вообще не разговаривает с моими... ну, знакомыми. А тебе даже вопросы задавал. Про учебу, архитектуру. Это хороший знак.
Хороший знак. То, что его отец со мной заговорил, — хороший знак. А то, что я при этом забыла собственное имя и думала о совершенно неподобающих вещах, — это как называется? Катастрофа. Вот как.
— Макс, мне нужно домой.
Он поцеловал меня — мягко, привычно. Я ответила на автомате, как отвечала последние три месяца. Без искры, без тех самых бабочек, без ощущения, что земля уходит из-под ног — все это я испытала полчаса назад с совершенно другим мужчиной.
Максим вызвал мне такси — разумеется. Спустился проводить до машины, открыл дверь, помахал вслед.
Я откинулась на сиденье и закрыла глаза.
Телефон завибрировал. Сообщение от Леры — моей лучшей подруги и единственного человека, который знал, почему я вообще согласилась встречаться с Максимом.
«Ну как семейный ужин? Пережила?»
Я набрала ответ:
«Нет»
«В смысле?»
Я набрала «Лер, мне кажется, я совершила огромную ошибку», стерла, набрала заново.
«Лер, мне кажется, я совершила огромную ошибку»
«Какую?»
«Влюбилась»
«НАКОНЕЦ-ТО!!! Я же говорила, что Максим норм!!»
Я перечитала ее сообщение дважды. Пальцы не слушались.
«Не в Максима»
«Ева. Ты сейчас шутишь?»
Я отключила телефон и уставилась в окно.
Москва проплывала мимо — огни, люди, чужие жизни. Где-то там, в пентхаусе на Остоженке, мужчина, которого я знала меньше трех часов, наверное, уже забыл о моем существовании. А я понятия не имела, как забуду о нем.
Таксист включил радио. Заиграла какая-то тоскливая баллада про запретную любовь. Издевательство продолжалось.
Дома — в крошечной однушке на Выхино, которую я снимала за сорок тысяч в месяц — я приняла душ, натянула старую футболку и легла в кровать. Сон не шел. Я лежала, глядя в потолок, и прокручивала вечер заново.
Его взгляд — первый, секундный, когда он повернулся от окна и увидел меня.
Его голос — когда подсказал про вилку.
Его руки — крупные, с длинными пальцами, уверенно обхватывающие тяжелый бокал.
Я села в кровати и схватила телефон. Включила. Двенадцать сообщений от Леры. Пропущенный звонок от Максима с голосовым: «Доехала? Напиши, когда будешь дома. Скучаю».
Вина жгла изнутри — едкая, как кислота.
Максим был хорошим. Заслуживал нормальной девушки, которая будет думать о нем, а не о его отце.
Я открыла браузер. Набрала в поисковой строке: «Александр Захаров».
Фотографии, статьи, интервью. Биография. Родился в Ростове-на-Дону. Отец — инженер, мать — учительница. Закончил МАРХИ с красным дипломом. Работал архитектором три года. Ушел в строительный бизнес. Женился в восемнадцать. Сын родился через год.
Жена умерла семь лет назад. Рак. Ей было тридцать семь.
Я нашла ее фотографию — красивая женщина с мягкой улыбкой и глазами Максима. Елена Захарова. Мать моего парня. Женщина, которую любил человек, о котором я не могла перестать думать.
Я закрыла браузер и уронила телефон на подушку.
Дело было не в его отце — я запретила себе так думать. Дело было в том, что я встречалась с человеком от отчаяния. Потому что боялась одиночества. Потому что после маминой смерти мир казался таким огромным и пустым, что я хваталась за любую руку. Максим был той рукой — хорошей, теплой, надежной. Но не моей.
Я повернулась на бок, сжалась в комок и закрыла глаза. Сон не шел еще долго. А когда пришел — мне приснились серые глаза с синим отливом и голос, который говорил мое имя так, будто пробовал на вкус.
Глава 2. Три месяца назад
Все началось с кофе. Точнее, с его отсутствия.
Февраль выдался собачьим — минус двадцать, метели через день, трубы в общаге, где жила Лера, замерзли к чертовой матери. Я сидела в кофейне на Покровке, пытаясь одновременно греться, писать курсовую и не думать о том, что через неделю нужно платить за квартиру, а денег нет.
Мамы не было уже пять месяцев. Долги за лечение — все еще были.
Кофейня называлась «Точка» и была одним из тех хипстерских мест, где латте стоит как полноценный обед, а бариста смотрят на тебя с легким презрением, если ты не отличаешь арабику от робусты.
Я отличала. Но в тот день мне было плевать.
Ноутбук тормозил, проект не клеился, а парень за соседним столиком уже полчаса пялился на меня так, будто прикидывал, стоит ли подкатить.
— Привет.
Вот и прикинул.
Я подняла глаза от экрана.
Высокий. Симпатичный. Улыбка из рекламы зубной пасты. Одежда — casual, но из тех брендов, которые не продаются в «Зара». Часы на руке стоили больше, чем моя годовая аренда.
— Привет.
— Ты архитектор? — он кивнул на экран, где был открыт AutoCAD.
— Учусь.
— Круто. Я Максим.
— Ева.
Он улыбнулся еще шире — если это было возможно — и опустился на стул напротив без приглашения.
— Слушай, я обычно так не делаю...
— Так все говорят.
Он рассмеялся. Смех был
- Предыдущая
- 2 / 34
- Следующая