Ошибки мозга. Невролог рассказывает о странных изменениях человеческого сознания - Аллан Х. Роппер - Страница 67

посмотрел на все это с практической точки зрения, без лишних эмоций, без чувства страха, беспокойства, стыда и вины, без мыслей о том, что я, должно быть, как-то это заслужил, без переживаний за свою семью. Вы помогли мне отложить все это в сторонку, чтобы я мог спросить себя: «С чем я имею дело? Что происходит у меня в мозге? Почему это происходит? Могу ли я это остановить? Могу ли я теперь, когда об этом стало известно, воспользоваться своими привилегиями, чтобы помочь найти способ это вылечить?» Все это стало результатом нашей встречи.

Тикву по-прежнему регулярно посещают Дик Трэйси и Джимми Уокер, и у нее настолько отличная от Майкла форма болезни, что на хирургическое решение проблемы надеяться не стоит. Когда мы закончили, она вернулась в приемную, а я зашел в конференц-зал, чтобы послушать приглашенного докладчика, Майка Окуна из Университета Флориды, который приехал в Бригам, чтобы выступить с лекцией о глубокой стимуляции мозга. Его заключительные слова были мне очень близки: «После двадцати лет применения ГСМ пришло время перестать думать о том, какая [хирургическая] мишень эффективней, и задуматься о том, какой симптом будет лучше всего устранить для пациента. Нам следует перейти от лечения болезни к лечению симптомов».

Это замечание возвращает меня назад в будущее, к моей рекомендации по поводу операции Майкла. Необходимо лечить симптом, а не болезнь; лечить пациента, а не болезнь. Эта мантра для пациентов с болезнью Паркинсона. Нам нужно подлатать их и отправить домой, а затем ждать их возращения по окончании следующего раунда.

А в углу буду стоять я, все еще ожидая обещанный «Феррари».

Из-за незабитого гвоздя

Суровый жизненный урок по дороге в морг

Когда зазвонил мобильный, я был на кухне, готовил себе перекус. Звонили из отделения радиологии.

— У вашего пациента, мистера Коннавея, спинальный эпидуральный абсцесс, — сообщил радиолог, — причем обширный.

Это подтвердило мои худшие опасения. В лучшем случае Коннавею грозил полный паралич, в худшем — смерть в течение нескольких дней. В голове засела мысль: неужели я его убил? Но он еще не был мертв. Может быть, его еще можно было спасти.

С учетом дневных пробок путь от моего дома до больницы занимает около двадцати минут. Двадцати минут у меня не было, так что я дважды проехал без остановки знак «СТОП» и один раз — на красный, прежде чем мне на глаза попалась стоящая без дела патрульная машина. Подъехав к ней, я опустил окно и сказал: «Послушайте, я врач из Бригама. Я понимаю, что так обычно не делают, но мне нужно быть в больнице прямо сейчас. Точнее, десять минут назад». На что патрульный ответил: «Без проблем. Следуйте за мной». Под вой сирен мы промчались сквозь пробки, не обращая внимания на светофоры. Меньше чем через десять минут я оставил машину на парковке, бросился в радиологию, взглянул на МРТ, а затем поднялся в отделение интенсивной терапии. Гарри Коннавей находился там вместе со своей женой. Гарри был в ужасном состоянии — его подвели с десяток врачей, включая меня, и теперь у него было мало надежд на то, чтобы поправиться или даже просто выжить. Тем не менее наличие даже крошечного шанса означало, что я должен сделать для него все, что в моих силах.

Четырьмя днями ранее Коннавей играл в теннис. У него неплохо получалось, занятия были регулярными. Гарри жил в дорогом доме в элитном пригороде. Недавно вышедший на покой, он пожинал плоды сорока лет очень нервной работы инвестиционным банкиром. Он тщательно следил за своим здоровьем, каждый день пил лекарство от холестерина и ежегодно проходил медицинский осмотр. Понятное дело, он был озадачен, когда у него всего за пару дней постепенно онемели ноги, а вслед за ними и руки. Жена вызвала скорую, и Гарри доставили в приемный покой местной муниципальной больницы.

Самые явные симптомы — общая слабость рук и ног, из-за которой к моменту попадания в больницу он уже не мог стоять, вкупе с утратой рефлексов, — указывали на проблемы в периферической нервной системе, которые, скорее всего, были результатом синдрома Гийена — Барре — излечимой формы паралича, развивающейся в результате воспаления нервов, которое может привести к быстро развивающейся слабости, и эта болезнь как раз в моей епархии: серьезная и опасная, но излечимая, если ее вовремя обнаружить. Она была у Джозефа Хеллера, как и у Энди Гриффита. Обоим удалось выздороветь.

Ноги Гарри Коннавея были слабыми, но не парализованными, мочевой пузырь также функционировал. Остановившись на этом диагнозе как на наиболее вероятном, врачи были готовы приступить к лечению, когда его состояние внезапно стало очень нестабильным. Кровяное давление и пульс стали безумно скакать между катастрофически низким и угрожающе высоким уровнями. На третий день, когда перестал работать мочевой пузырь, доктора сдались. «Нам это не по плечу, — сказали они, — отправим его в более серьезное место».

Тем вечером мне позвонил врач Гарри, и я сказал: «Конечно, присылайте его. Судя по описанию, это и правда может быть синдром Гийена — Барре. Мы приступим к лечению завтра утром». Я не видел причин заниматься этим посреди ночи. Для этого не было никаких оснований. Несколько часов ничего бы не изменили.

Итак, Гарри Коннавея доставили в нашу больницу без четверти полночь, на третий день его криза. Стэнли, ординатор первого года, который отвечал за прием пациентов, позвонил мне домой и сообщил, что они только что осмотрели мужчину шестидесяти восьми лет с утраченными рефлексами. Он ничего не сказал об уровне чувствительности — стандартном показателе неврологического обследования, указывающем, на каком уровне вдоль позвоночника теряется чувствительность. Определенный уровень утраты чувствительности указывает на проблему со спинным мозгом. Стэнли упомянул о том, что у него температура и повышенный уровень лейкоцитов, однако я придал этим факторам меньше значения, чем следовало.

«Наблюдайте за ним, — сказал я, — осмотрим его