Опальная жена дракона. Хозяйка северной лечебницы - Диана Фурсова - Страница 11

Чужой боли, чужому унижению, отголосок которого до сих пор шевелился в памяти, будто заживающая рана под тканью.

Ева медленно вдохнула.

— А вы слишком долго отсутствовали для человека, который теперь удивлен порядкам в собственном доме.

Это был удар в ответ. Точный. И, судя по тому, как на секунду сузились его глаза, достигший цели.

— Следите за языком, — сказал он.

— Как только вы начнете следить за тем, чем лечат вашего сына.

Он смотрел на нее несколько мгновений. Затем вдруг отступил. Не потому, что уступил. Скорее потому, что решил сменить оружие.

— Моего сына, — повторил он. — Значит, вам уже хватило одной ночи, чтобы разобраться, кто здесь кому кем приходится?

Ева уловила это сразу. Не вопрос о Мирене. Ловушка.

— Мне хватило одной ночи, чтобы увидеть мальчика, которого держат отдельно от дома, — сказала она ровно. — Если вы предпочитаете, чтобы я называла его иначе, начните с того, почему ему запрещали лечение.

Кайрен чуть склонил голову набок. Будто отмечал у себя в уме: уклонилась. Не совсем удачно, но не попалась.

— Никто не запрещал ему лечение.

— Тогда вы либо не знаете, что происходит под вашей крышей, либо лжете мне в лицо.

Аста у двери тихо охнула. Ева услышала это краем уха и тут же поняла, что перешла черту, за которой любой разумный человек в ее положении должен был бы остановиться.

Но останавливаться было поздно.

Кайрен не сводил с нее взгляда.

— Вы, похоже, забыли, с кем говорите.

— Нет. Я прекрасно помню, — ответила Ева. — С человеком, который велел оставить меня женой на бумаге и, вероятно, рассчитывал, что я буду сидеть тихо. Вот только вы прислали меня в дом, где ребенка лечат так, что к утру он едва дышит. Поэтому нет, я не забыла, с кем говорю. Я просто впервые вижу вас достаточно близко, чтобы спросить: это небрежность или намерение?

Последнее слово прозвучало опаснее, чем она хотела. Даже для нее самой.

Лицо Кайрена стало совершенно неподвижным. Не холодным — мертвенно спокойным. Именно так, Ева знала по прежней жизни, выглядят люди перед решением, которое может сломать чужую судьбу одним движением.

— Вон, — тихо сказал он.

На этот раз — Асте.

Сиделка вылетела за дверь, будто ей развязали ноги. Комната опустела окончательно.

Ева осталась одна напротив мужа, которого не знала, в мире, который не принадлежал ей, рядом с кроватью его больного сына.

Кайрен подошел к окну и сам приоткрыл створку еще на палец. Проверил воздух. Потом коснулся края одеяла, словно на ощупь убеждаясь, что мальчик действительно не замерзает под этим тонким слоем. Затем повернулся к ней.

— Мирену стало легче, — произнес он. Не вопрос. Констатация.

— Да.

— От ваших действий.

— Да.

— И вы понимаете, что, если к вечеру ему станет хуже, первой я спрошу именно вас?

— Не спросите, — сказала Ева. — Вы обвините.

Он чуть усмехнулся. Без тепла. Почти беззвучно.

— Похоже, с памятью у вас стало лучше, чем мне доложили.

Значит, ждал сломленную. Возможно — полубезвольную, после удара, после дороги, после страха. Очень хотелось спросить, кто именно и что ему докладывал. Но сейчас это было не главное.

— Мне достаточно того, что я вижу, — ответила Ева. — А вижу я дом, где половину помещений не топят, лечебное крыло закрыто, слуги боятся поднять глаза, а вашего сына держат в башне как неудобную тайну.

— Мирен не тайна.

— Тогда почему он здесь, а не в теплой комнате рядом с людьми?

Кайрен снова посмотрел на мальчика. На этот раз в его взгляде мелькнуло что-то темное, похожее на вину, тут же спрятанную глубже, чем любой посторонний мог бы достать.

— Потому что в этом доме не все так просто, как кажется с первого часа.

— Прекрасно. Тогда объясните с первого часа, а не с десятого приступа удушья.

Ева сама удивилась, как ровно звучал ее голос. Внутри все было далеко не ровно. Усталость клонила к полу. Руки мерзли, хотя щеки горели от бессонной ночи. И все же в присутствии этого мужчины слабость вдруг становилась невыносимой роскошью. Ей нельзя было позволить себе даже опереться о спинку стула — он заметил бы. Кайрен замечал все.

— Вы говорите так, будто уже хозяйка, — произнес он.

— А я не хозяйка?

— Пока — женщина, которую мне вернули из столицы в куда худшем состоянии, чем я рассчитывал.

Это прозвучало почти неосторожно. Почти признанием.

Ева прищурилась.

— Рассчитывали? На что именно, ваша светлость? На тишину? На покорность? На то, что я не замечу ни башни, ни мальчика, ни вашего драгоценного управляющего?

Кайрен резко перевел взгляд на нее.

— Осторожнее с Торвалем.

— Почему? Потому что он вам нужен? Или потому что он знает о вашем доме больше, чем вы сами?

На этот раз молчание затянулось. И именно оно ответило лучше слов.

Вот оно. Трещина.

Небольшая. Но настоящая.

Кайрен доверял Торвалю достаточно, чтобы оставить ему дом. И при этом не был уверен до конца в том, что получил обратно. Это чувствовалось слишком ясно.

— Вы обвиняете всех подряд после одной ночи, — произнес он наконец. — Меня, управляющего, лекарку. На чем, кроме собственного упрямства, строится ваша уверенность?

Ева шагнула к столу, на котором до сих пор стояла отставленная чашка с темным отваром.

— На запахе рвоты в миске у кровати. На пересохших губах у ребенка, которого продолжали поить горечью. На жаровне под носом у мальчика, у которого и без того не было воздуха. На том, что после окна и воды он впервые за ночь сумел сделать полный вдох. Хотите еще?

Кайрен не ответил.

Тогда Ева подошла к кровати, осторожно поправила подушку под спиной Мирена. Мальчик не проснулся, только дыхание на секунду сбилось и снова выровнялось.

— Ему нужен не этот чулан, — сказала она, уже не глядя на мужа. — Ему нужно помещение, где можно проветривать, менять белье, держать воду и чистоту. Нужны люди, которых не запугали до немоты. Нужен постоянный уход, а не издевательство под видом северных правил.

— И вы, разумеется, знаете, как все это устроить.

— Знаю, как начать.

Она выпрямилась и повернулась к нему.

— Мне нужно лечебное крыло.

Если прежде в разговоре была напряженность, то теперь она стала явной угрозой. Кайрен смотрел на нее