Одесские рассказы. Конармия - Исаак Эммануилович Бабель - Страница 75

class="p1">В Москве кое-как сбили из клейменых маршевую роту. В числе других попал дьякон. Он прибыл на польский фронт и сказался там глухим. Лекпом Барсуцкий из перевязочного отряда, провозившись с ним неделю, не сломил его упорства.

– Шут с ним, с глухарем, – сказал Барсуцкий санитару Сойченке, – подыщи в обозе телегу, отправим дьякона в Ровно на испытание…

Сойченко ушел в обоз и добыл три телеги: на первой из них сидел кучером Акинфиев.

– Иван, – сказал ему Сойченко, – отвезешь глухаря в Ровно.

– Отвезти можно, – ответил Акинфиев.

– И расписку мне доставишь в получении…

– Ясно, – сказал Акинфиев, – а какая в ней причина, в глухоте его?..

– Своя рогожа чужой рожи дороже, – сказал Сойченко, санитар. – Тут вся причина. Фармазонщик он, а не глухарь…

– Отвезти можно, – повторил Акинфиев и поехал следом за другими подводами.

Всего собралось у перевязочного пункта три телеги. На первую посадили сестру, откомандированную в тыл, вторую отвели для казака, больного воспалением почек, на третью сел Иван Аггеев, дьякон.

Исполнив все дела, Сойченко позвал лекпома.

– Поехал наш фармазонщик, – сказал он, – погрузил на ревтрибунальских под расписку. Сейчас трогают…

Барсуцкий выглянул в окошко, увидел телеги и кинулся из дому, весь красный и без шапки.

– Ох, да ты его зарежешь! – закричал он Акинфиеву. – Пересадить надо дьякона.

– Куда его пересадишь, – ответили казаки, стоявшие поблизости, и засмеялись. – Ваня наш везде достанет…

Акинфиев, с кнутом в руках, стоял тут же, возле своих лошадей. Он снял шапку и сказал вежливо:

– Здравствуйте, товарищ лекпом.

– Здравствуй, друг, – ответил Барсуцкий, – ты ведь зверь, пересадить надо дьякона…

– Поинтересуюсь узнать, – визгливо сказал тогда казак, и верхняя губа его вздрогнула, поползла и затрепетала над ослепительными зубами, – поинтересуюсь узнать, подходяще ли оно нам или неподходяще, что когда враг тиранит нас невыразимо, когда враг бьет нас под самый вздох, когда он виснет грузом на ногах и вяжет змеями наши руки, подходяще ли оно нам законопачивать уши в смертельный этот час?

– Стоит Ваня за комиссариков, – прокричал Коротков, кучер с первой телеги, – ох, стоит…

– Чего там «стоит»! – пробормотал Барсуцкий и отвернулся. – Все мы стоим. Только дела надо делать форменно…

– А ведь он слышит, глухарь-то наш, – перебил вдруг Акинфиев, повертел кнут в толстых пальцах, засмеялся и подмигнул дьякону. Тот сидел на возу, опустив громадные плечи, и двигал головой.

– Ну, трогай с Богом! – закричал лекарь с отчаянием. – Ты мне за все ответчик, Иван…

– Ответить я согласен, – задумчиво произнес Акинфиев и наклонил голову. – Сидай удобней, – сказал он дьякону, не оборачиваясь, – еще удобней сидай, – повторил казак и собрал в руке вожжи.

Телеги выстроились в ряд и одна за другой помчались по шоссе. Впереди ехал Коротков, Акинфиев был третьим, он свистел песню и помахивал вожжей. Так отъехали они верст пятнадцать и к вечеру были опрокинуты внезапным разливом неприятеля.

В этот день, двадцать второго июля, поляки быстрым маневром исковеркали тыл нашей армии, ворвались с налета в местечко Козин и пленили многих бойцов из состава одиннадцатой дивизии. Эскадроны шестой дивизии были брошены в район Козина для противодействия противнику. Молниеносное маневрирование частей искромсало движение обозов, ревтрибунальские телеги двое суток блуждали по кипящим выступам боя, и только на третью ночь они выбились на дорогу, по которой уходили тыловые штабы. На этой дороге в полночь я и встретил их.

Окоченевший от отчаяния, я встретил их после боя под Хотином. В бою под Хотином убили моего коня. Потеряв его, я пересел на санитарную линейку и до вечера подбирал раненых. Потом здоровых сбросили с линейки, и я остался один у развалившейся халупы. Ночь летела ко мне на резвых лошадях. Вопль обозов оглашал вселенную. На земле, опоясанной визгом, потухали дороги. Звезды выползли из прохладного брюха ночи, и брошенные села воспламенялись над горизонтом. Взвалив на себя седло, я пошел по развороченной меже и у поворота остановился по своей нужде. Облегчившись, я застегнулся и почувствовал брызги на моей руке. Я зажег фонарик, обернулся и увидел на земле труп поляка, залитый моей мочой. Записная книжка и обрывки воззваний Пилсудского валялись рядом с трупом. В тетрадке поляка были записаны карманные расходы, порядок спектаклей в Краковском драматическом театре и день рождения женщины по имени Мария-Луиза. Воззванием Пилсудского, маршала и главнокомандующего, я стер вонючую жидкость с черепа неведомого моего брата и ушел, сгибаясь под тяжестью седла.

В это время где-то близко простонали колеса.

– Стой! – закричал я. – Кто идет?

Ночь летела ко мне на резвых лошадях, пожары извивались на горизонте.

– Ревтрибунальские, – ответил голос, задавленный тьмой.

Я побежал вперед и наткнулся на телегу.

– Коня у меня убили, – сказал я громко, – Лавриком коня звали…

Никто не ответил мне. Я взобрался на телегу, подложил седло под голову, заснул и проспал до рассвета, согреваемый прелым сеном и телом Ивана Акинфиева, случайного моего соседа. Утром казак проснулся позже меня.

– Развиднялось, слава богу, – сказал он, вытащил из-под сундучка револьвер и выстрелил над ухом дьякона. Тот сидел прямо перед ним и правил лошадьми. Над громадой лысеющего его черепа летал легкий серый волос. Акинфиев выстрелил еще раз над другим ухом и спрятал револьвер в кобуру.

– С добрым утром, Ваня! – сказал он дьякону, кряхтя и обуваясь. – Снедать будем, что ли?

– Парень, – закричал я, – чего ты делаешь?

– Чего делаю, все мало, – ответил Акинфиев, доставая пищу, – он симулирует надо мной третьи сутки…

Тогда с первой телеги отозвался Коротков, знакомый мне по 31-му полку, рассказал всю историю дьякона сначала. Акинфиев слушал его внимательно, отогнув ухо, потом вытащил из-под седла жареную воловью ногу. Она была прикрыта рядном и обвалялась в соломе.

Дьякон перелез к нам с козел, подрезал ножичком зеленое мясо и раздал всем по куску. Кончив завтрак, Акинфиев завязал воловью ногу в мешок и сунул его в сено.

– Ваня, – сказал он Аггееву, – айда беса выгонять. Стоянка все равно, коней напувают…

Он вынул из кармана пузырек с лекарством, шприц Тарновского и передал их дьякону. Они слезли с телеги и отошли в поле шагов на двадцать.

– Сестра, – закричал Коротков на первой телеге, – переставь очи на дальнюю дистанцию, ослепнешь от Акинфиевых достатков!

– Положила я на вас с прибором, – пробормотала женщина и отвернулась.

Акинфиев завернул тогда рубаху. Дьякон стал перед ним на колени и сделал спринцевание. Потом он вытер спринцовку тряпкой и посмотрел на свет. Акинфиев подтянул штаны; улучив минуту, он зашел дьякону за спину и снова выстрелил у него над самым ухом.

– Наше вам, Ваня, – сказал он, застегиваясь.

Дьякон отложил пузырек на траву и встал с колен. Легкий волос его взлетел кверху.

– Меня высший суд судить будет, – сказал он глухо, – ты