Очень Лысые Горы - Мария Кимури - Страница 4
4
В нем летали самолёты, маленькие такие, легкие самолёты с двойным крылом, этажерочки, жужжа. Только маленькие, как в Порко Россо. Она отмахивалась от них, вернее, пыталась, неподъемными тяжёлыми руками — а самолёты все летали и вдруг врезались во что-нибудь с яркой вспышкой. И все рушилось по-настоящему. Часто на нее. Часто на кота Ваську, величественного черного кота с белой грудью и лапами, и от него оставалась окровавленная меховая лепешка. Это крутили перед глазами как видео на бесконечном повторе. Потом она долго не могла понять, проснулась ещё или нет — было ужасно душно и темно, а мысли кого-то позвать или отдернуть занавески — бродили в стороне и не могли заставить пошевелиться.
А когда она все же смогла что-то сделать — дернулась в сторону, влетела в мягкое и пыльное и упала.
Какая-то сволочь задернула балдахин вокруг старинной кровати.
Удавить бы его этим балдахином, вяло подумала Рина, лёжа на полу. Тело опять было чужое и неподъёмное, а во рту царила пустыня Гоби. Чувств, впрочем, не было, и мысли еле ползали. Она сидела и тупила, пока не открылась дверь и не заглянула в комнату Фенька. Девчонка не убежала, а сперва раздернула балдахин и подсадила ее на кровать, и только потом, после хриплого "пить", принесла питья и привела тётку в переднике. Лапушка ты ж моя.
— Не задергивайте… занавесь. Больше, — первое, что сказала Рина, осушив чашку в два глотка и запросив ещё.
— Доктор велели вам покой и темноту, Марья Николавна, — сообщила тетка. — Сказали, неривическая горячка. От испуга. Да какой испуг, у нас тихо все…
"У вас — да".
— Не задергивайте, — повторила она. — Пить… побольше. Окна откройте.
Спохватилась, что в екатерининское время к прислуге вряд ли обращались на "вы", но их было двое. Обе женщины послушно раздернули бархатные занавески, но сами окна открывать не стали, тетка не дала. Авдотья, да.
— Не велено, Марья Николавна, простите, — сказала она. — Выстудим вас.
Какое выстудим, август…
— Дышать… тяжело. Откройте…
После нескольких повторений сошлись на одной приоткрытой створке, и Авдотья закутала ее сама в толстое одеяло. Сил больше ни на что не было.
Отупение прошло где-то через нестерпимо унылые полдня: Рина наконец поняла, что за хрень ей дали, и прикинула, что дозировка опия была слишком велика для теперешней хлипкой нее. Жар опять вернулся, но не такой сильный и не такой мозговыносящий: просто постоянно хотелось спать, а стоило открыть глаза, комната начинала медленно ехать влево. Если бы не беспрестанное чувство, что перина колется и чешется все тело, было бы даже сносно.
На ночь ей снова принесли "стакан настоечки". Ринка выпила один глоток, отодвинула остальное и вскоре отрубилась с чувством, что пора эту тягомотину заканчивать и что-то делать. Болезнь ей сыграет немного на руку, можно будет сослаться на провалы в памяти. Хотя, если вспомнить Тома Сойера и "четыре недели на спине", болезнь на три дня по прежним меркам совершенно ни о чем. Вот только четыре недели на спине она точно не выдержит, спятит, и придется работать с тем, что есть.
___
* Ася Михеева, роман "Серебро"
Часть 2
Утром после вялого и долгого пробуждения ее напоили крепким бульоном — удивительно вкусным. Она слабым голосом попросила овсяного киселя, а когда все ушли, вернулась к книгам. Ощупала их, утверждая опять себя в реальности — кожей, бумагой, тиснением на обложках.
Ну и уколы перьев напоминали о себе.
Следующая оказалась книгой хозяйственных записей — не бухгалтерией, а просто заметками. Вперемешку на русском и французском, но настолько простые и краткие, что прочесть было несложно, сложнее понять. "Дуня чашка тарелка" — разбила? "Андрэ с женой едут, le 5, 6 août", "Авд подарок д", "2 р на стр еда, отрез холста", "свинью забили, колбасы, холодец" и много такого. Это был, безусловно, клад, но требующий расшифровки, а не чтения насквозь.
Здесь не было никакой системы, хозяйка писала заметки подряд, часто даже без даты. Рина пролистала книгу хорошо назад, к весне, зиме, и наконец с облегчением увидела полную датировку в углу страницы, едва подчеркнутую. 1805 год. От этого усилия едва не уронила книгу и упала обратно на подушки, переводя дух.
Огосподи. Определенность, явная, чернильная, взорвала мозг не меньше, чем даже дед в парике — мы люди текста, написанная дата едва не важнее признаков вокруг, мы слишком много видели хорошо смоделированные признаки, сами их делали!
Это ролевка. Пусть это будет ролевка, из которой пока нельзя выйти. Так спокойнее. Черт, черт, черт. Чувства были блеклые, спасибо настойке, не то напали бы снова слезы.
Лучше бы конец правления Екатерины, отстраненно думала она. До Наполеона семь лет всего. Опять война, да?… Ой, ладно, отмахнулась скорее — через семь лет точно будет виднее, где она и что делать, и вообще дожить надо от этого грешного начала "Войны и мира". Зато золотой век литературы недалеко.
Что-то мелькнуло на краю мыслей, ладно.
Вот следующая книга была на французском, причем совершенно новая и нечитанная. Вспомнилось — лежала на краю стола, словно отложенная для почитать. Она открывалась частями — Рина впервые вживую увидела "неразрезанные страницы", упомянутые в классике. На титульном листе стояло: La Clef des Mystères de la Nature par Charles de Eckartshausen.
(“Ключ к тайнам природы Шарля Экскартгаузена”, фр.)
Ножа под рукой не было, и нормально можно было прочесть лишь первую страницу с описанием то ли от издателя, то ли от переводчика — с пафосным и многословным представлением удивительной книги, раскрывающей тайны мироздания
- Предыдущая
- 4 / 19
- Следующая