О евреях и словах - Амос Оз - Страница 38

о невосполнимой утрате. Холокост не годился на роль еврейского Армагеддона — бедствия, предвещающего спасение, — он был чересчур ужасен. Что касается новой политической стратегии, юному национальному государству подходила только демократия. Давид Бен-Гурион, демократ-самоучка, был слишком уж суровым реалистом, чтобы примерять на себя мессианскую мантию. А пестрая многоголосая толпа евреев, с новой силой занявшихся новой политикой, не позволила бы ему стать тираном — хотя бы и мелким, восточноевропейского типа, даже если бы он сам того желал, а он не желал.

Глядя на сионистов, которые движутся в потоке истории, пытаются изменить историю, проливают кровь в истории — и собственную, и кровь других народов, — можно сказать, что они идут отдельно от всех остальных евреев своего поколения (или двух соседних поколений), шагая меж двух огней: древнего света субботних свечей и пламени новых идеологий. Возрождение говорящего на иврите государства на территории Земли Израильской — совершенно модернистский проект, не потому, что нация, населяющая это государство, была «изобретена искусственно», а потому, что боль от ампутации и хаос сталкивающихся идентичностей — это принципиально новые явления. Равно как и пронзительное чувство не-целостности, беспокойной и творческой не-целостности, которая преследует и вдохновляет израильтян по сей день.

Сионизм танцует с еврейским прошлым, и в танце этом есть великая печаль. «Заново войдя в историю», по выражению некоторых пионеров сионизма, евреи оказались в почти незнакомой им роли нападающей стороны на полигоне истории. Они привыкли быть другой стороной — то есть беззащитной жертвой. Сионизм хотел положить конец еврейской жертвенности путем «нормализации» нашего существования, вернуть нас в семью народов. В некоторых отношениях он это сделал. Успешно. Но пока что, вопреки надеждам отцов-основателей, большинству израильских евреев по-прежнему хорошо знакома и роль нападающего, и роль жертвы.

Самсон с его невероятной физической силой — особенно любимая израильтянами фигура. На протяжении двадцатого века он привлекал представителей самых разных политических идеологий, очаровав как сиониста-ревизиониста Зеева Жаботинского, так и выдающегося писателя и борца за мир Давида Гроссмана. Каждый из них посвятил Самсону целую книгу. В середине столетия, во время кровавой Войны за независимость 1948 года, военному по имени Абба Ковнер было приказано назвать разведывательное подразделение бригады Гивати. Он выбрал название «Самсоновы лисы», в честь трехсот лисиц, которым этот самый буйный библейский персонаж поджег хвосты и напустил на филистимлян. Этот батальон сражался с нападавшей египетской армией на плоскогорье у южного побережья — то есть в родных пенатах самого Самсона. Разве начитанные молодые военные могли избежать литературных ассоциаций с Фараоном или филистимлянами? Название батальона и проявленный им героизм стали притчей во языцех; ему посвящена одноименная хвалебная песнь Ури Авнери, который впоследствии стал антивоенным активистом, открыто выступающим за мир между израильтянами и арабами.

Ковнер до того руководил еврейским движением Сопротивления в вильнюсском гетто, затем вырвался оттуда и присоединился к лесным партизанам. Его мать убили в Понаре, брат погиб вместе с другими партизанами. «Мы не пойдем на бойню, как ягнята», — объявил он в 1941 году обреченным на гибель евреям из молодежных организаций Вильнюса. Через три года из его вдохновенных юных слушателей в живых осталась лишь малая горстка.

Впервые за тысячи лет, в худший момент своей истории выживания, евреи смогли пойти путем, отличным от пути ягнят. В Варшаве и Вильнюсе это означало выбрать смерть в сопротивлении. На полях Иудеи в 1948 году это означало стать Самсоновыми лисами.

Есть еще одно еврейское вневременное ощущение — ощущение застывшего момента.

В данном случае мы уже не играем с потоком времени, отводя его в сторону, чтобы далекие друг от друга поколения могли встретиться, вдохновить друг друга и поспорить. Вместо этого берется некий отрезок истории, необязательно великий или памятный — и замирает. Люди увязают в нем, как будто вмерзают в лед.

В Польше XVI века лед покрыл ортодоксальное еврейство: сюртуки, платья, меха, чулки, шляпы, косынки и бороды застыли, словно скованные внезапно ударившим морозом. Вы можете увидеть их сейчас на улицах Иерусалима, жаркие черные одежды под палящим солнцем. В определенном (и важном) смысле слова эти ультратрадиционные евреи живут вне времени.

Для верующих и сам Иерусалим испокон веков существует вне времени. Они называли его Ир-Олам, «вечный город». И тогда, когда Иерусалим лежал в руинах, захваченный победителями, и когда современный Израиль забрал его себе, некоторые обожатели называли его не иначе как Град Давида — юный, еще никем не тронутый город, в чьем сердце возвышался неизменный Храм. Не Первый Храм, а просто Храм, ведь речь идет о городе без будущего, который греется в лучах вечного полудня. Для этих обожателей Иерусалима, столпившихся у Стены Плача, любовь не может быть не чем иным, как постоянным оплакиванием.

В более широком смысле и сама диаспора была застывшим моментом. Многие из первых сионистов, начиная с Теодора Герцля, отстаивали концепцию еврейского «возвращения в историю», считая жизнь в изгнании намеренным уходом из хроник человечества. Но этот подход изначально не был сионистским. В семнадцатом веке венецианский раввин Симха (Симоне) Луццатто в своем «Очерке о евреях Венеции», предназначенном как для еврейских, так и для нееврейских читателей, уже высказал подобное безжалостное соображение:

Евреи <…> не желают искать новых путей к улучшению общего положения своего народа, поскольку верят, что любое значительное изменение, которое с ними происходит <…> зависит от вмешательства высшей силы, а не от человеческих стараний. Указ об изгнании из Кастилии и соседних королевств <…> затронул около полумиллиона людей <…> включая мужей, наделенных выдающимися способностями, и государственных советников. <…> Но ни один человек из столь большого числа не осмелился выдвинуть решительное предложение о том, как спасти их от горького изгнания.

Луццатто утверждает, что евреи кротки и покорны королям именно потому, что пассивно принимают свою историческую судьбу. Обратите внимание на взаимосвязь посылов, обращенных к двум целевым аудиториям: упрек, адресованный евреям, и вместе с тем заверение в безопасности, адресованное их нееврейским правителям.

Чтобы заново войти в историю, нужно действовать. Мрачное наблюдение Луццатто эхом отзывается в боевом кличе еврейского национального движения. Но к концу девятнадцатого века, помимо сионизма, появились и другие силы, заставившие евреев — как отдельных индивидуумов, так и группы людей — из режима покорности судьбе перейти в современный режим «человеческих стараний», меняющих ход событий. Вневременной «пузырь» жизни в диаспоре лопнул. Еврейская история начала размораживаться. Мужчины, женщины, семьи, целые группы пускались в путь: в Америку, в Палестину, в современную культуру, в светский поиск своего «я», в огромное количество идеологий.

Для очень многих было уже